Спагетти взял длинные, соломенно-жёлтые, с шершавой поверхностью, созданной для одной цели: впитывать соус. Бросил веером в кипяток, не ломая. Ломать спагетти — преступление.

Таймер поставил на семь минут. На три меньше, чем на пачке. Вода мутнела, набухая крахмалом — тем самым, который позже превратит соус из подливки в бархат. Мелочь, о которой никто не думает, но без которой паста — не паста.

Таймер прозвенел. Поддел макаронину — обжигающая полоска пружинила на зубах идеальным аль-денте, ещё с сухой сердцевиной. То, что нужно. К финалу дойдёт.

Слил в дуршлаг, но не промывал. Отец говорил: промывать пасту может только тот, кто ненавидит итальянскую кухню. Крахмалистую воду придержал.

Открыл сковороду — облако пара рвануло наружу. Соус загустел, жир и томат соединились в однородную массу. Зачерпнул ложкой, попробовал.

Господи. Вот ради этого стоило возиться.

Переложил спагетти в сковороду, добавил половник крахмалистой воды, врубил сильный огонь.

И началось волшебство.

Спагетти зашипели в соусе. Крутанул сковороду широким движением — макароны вращались, подхватывая каждую каплю. Крахмалистая вода смешалась с маслом, создавая эмульсию, блестящую, как глазурь. Поднял вилкой — каждая нить покрыта равномерно. Ни одного сухого места.

Выключил огонь. Тарелки разогрел в духовке — горячая паста не должна остывать от холодного фарфора. Это не понты. Это уважение к еде.

Спагетти легли горкой — высокой и рыхлой, как сноп соломы. Сверху — остатки соуса, самые мясные куски со дна. Лучшие куски. Те, за которые на любой кухне мира идёт негласная война.

Ложка финишного оливкового масла заставила пасту засиять. И базилик — с подоконника, завядший, но всё ещё пахнущий горьковатой свежестью. Три листа сверху — и зелёный взорвался на красном, как последний штрих.

Витька сел за стол, призванный запахом, который мог бы поднять и мёртвого. Я сел рядом.

Вилка вошла легко, накрутила тугую спираль. Витька отправил в рот. Я сделал то же самое.

Первый укус — это всегда откровение.

Шершавая поверхность спагетти встретила язык бархатом. Крахмальная эмульсия обволокла нёбо, и в ней разом ожили все вкусы: сладость лука, острота чеснока, копчёные ноты паприки, горчинка тимьяна, кислота томата, соль и перец. Всё вместе. Ничего отдельно. Каждый ингредиент знал своё место — и ни один не тянул одеяло на себя.

Фарш, прожаренный до корочки, таял на языке. Потом пришёл чеснок — не резкий, а глубокий вкус, печёный, раскрывающийся через секунды. Тот чеснок, который не стыдно предъявить итальянской бабушке.

Я жевал медленно. Желудок наполнялся теплом, и вместе с ним уходило напряжение — та часть, которая держала мышцы в постоянном спазме, таяла, растворялась. Кровь отливала от плеч, от шеи, от сжатой челюсти, и вместе с этим отступала звериная настороженность, с которой я прожил последние четыре часа.

Еда — она такая. Лучшее лекарство от мира, который пытается тебя убить.

Витька молчал. Только вилка звенела о тарелку, только хлеб хрустел, вымазывая остатки соуса. Он съел первую порцию за три минуты — я видел, как двигаются его скулы, как быстро исчезает паста с тарелки.

Я хмыкнул, забрал у него тарелку, положил добавки. Щедро, с горой, даже не спросив, осилит ли.

— Хорошо, — сказал он встречая тарелку. — Как же хорошо…

Я кивнул, накручивая следующую спираль. Тарелки опустели быстро — мы съели всё, до последней нитки, вымазав хлебом соус, оставшийся на дне. Сковорода стояла чистая, только масляные разводы блестели на чугуне, напоминая о том, что здесь только что была жизнь, вкус, тепло.

Я отставил ее в раковину, залил водой, и пар поднялся над раковиной, смешиваясь с последними ароматами ужина.

Витька откинулся на стуле, выдохнул.

— Спасибо большое, Серег. Даже не представляешь, как я по этому скучал. А теперь я спать.

— Давай, я тоже уже хочу не могу, — кивнул я.

Мы поднялись в квартиру. Я задернул шторы, мы нашли для Витьки белье, постелили на раскладушку, которую завтра нужно будет спустить вниз, в ресторан. Раскладушка скрипнула под его весом. Он поворочался, устраиваясь, затих.

Я выключил свет, лег на кровать. Последнее, что запомнил, — звук раскладушки, скрипнувшей под Витькой, когда он перевернулся на другой бок. Потом — тишина.

Солнце снова ударило в лицо, просочившись сквозь щель между шторами, которые я забыл задвинуть. Я прикрыл глаза рукой, перевернулся на другой бок, но сон уже ушел. Тело ломило, но нога уже не саднила, похоже, за ночь эликсир сделал свое дело.

Я сел на диване, потер лицо. Витька спал на раскладушке, свернувшись калачиком, борода торчала из-под одеяла, дыхание ровное, с тихим присвистом. Не стал будить.

Вместо зарядки сел на пол, скрестил ноги. Мана отозвалась сразу и я продолжил тренировку по методу резонанса. У меня уже начало получаться, но пока что удавалось уловить момент пика лишь один раз из пяти-семи попыток, а о том, чтобы наложить пик на пик даже не шло речи.

Через час почувствовал бурление в животе, выдохнул, размял затекшие ноги, и пошел по утренним делам, а, закончив, пихнул Витьку и спустился в ресторан.

Рабочие еще не пришли, что радовало. Не хотелось, чтобы в завтрак во время готовки летела стружка и цементная пыль. Я прошел на кухню, достал сковороду. Сегодня ничего изысканного не хотелось. Нужен был просто сытный и вкусный завтрак.

Шесть яиц, сыр, четыре сосиски. Да, я знал, что сосиски — это зло. Но в целом так можно было сказать и почти обо всей вкусной еде, так что плевать.

Масло зашипело на раскаленной сковороде, я обжарил сосиски, надрезав их, чтобы получить красиво завернутых гусеничек, уменьшил огонь, разбил яйца, стараясь не повредить желтки. Белок схватился по краям, стал белым, плотным, начал пузыриться. Посолил, поперчил, накрыл крышкой.

Через две минуты снял с огня, переложил яичницу на две тарелки, добавил хлеб, который остался со вчерашнего дня. Хлеб зачерствел, но на сковороде, где жарились яйца, можно было подсушить горбушки.

Витька спустился через минуту, подошел, сел за стойку. Ели молча, быстро. Яичница получилась обычной, но от того не менее вкусной — белок упругий, жидкий желточек и уже слегка зачерствевший, но все еще вполне живой хлеб, которым в этот желточек надо было макать. Витька съел свою порцию за пару минут, вытер тарелку хлебом, запил водой из кулера.

Первые рабочие подтянулись как раз когда мы заканчивали. Сегодня их было еще больше: одни заканчивали перегородку, другие монтировали решетки на вентиляцию, третьи выгружали из машины рулоны утеплителя и коробки с крепежом.

День потек по накатанной.

Я сидел за стойкой с телефоном, заказывал, договаривался, подтверждал. Бочки для воды с насосами и шлангами, привезут к обеду. Еще два морозильника, промышленных, на двести литров каждый — завтра утром, надо будет освободить место в подвале. Портативная душевая кабина, стиральная машина, самая мощная из тех, что были (за разумные деньги, конечно).

Витька бегал по ресторану, встречал бригады, показывал, что и куда ставить. К обеду под его руководством они опустошили в подвале стеллажи с коробками, которые никто не открывал последние пять лет — старые счета, сломанные миксеры, ржавые противни, банки с краской, которая давно высохла.

Мне раньше подвал был не нужен, так как все продукты и инвентарь помещались в подсобке и холодильной комнате, а времени, чтобы это все разобрать просто чтобы разобрать, никогда не хватало. Но теперь нам было нужно все место, какое только найдется.