Всё лишнее полетело в мусорный контейнер во дворе. Я спустился посмотреть, как он освобождает место под новые морозильники. Стены подвала были сырые, пахло бетоном и плесенью, пришлось включить вытяжку, которую не использовали с момента открытия.

Деньги таяли. Из трех миллионов, которые принес Витька, оставалось меньше трехсот тысяч. А список покупок не был закрыт даже на треть. Медикаменты, генераторы, бронежилеты, мешки с песком, цемент — всё это еще предстояло заказать. И рабочим надо еще будет платить.

Я отложил телефон, потер переносицу.

Благо, в полдень подъехала белая «Киа» и из нее вышел агент — тот же парень, что забирал документы вчера, в дешевом костюме и с папкой под мышкой. Я открыл дверь, пропустил внутрь.

— Документы подписали, — сказал он, протягивая папку. — Сделка зарегистрирована. Ключи можете передать сейчас?

Я снял с крючка связку, отдал. Ключи от квартиры, где я прожил все двадцать четыре года жизни, где отец учил меня готовить, где мама разбирала счета за столиком у окна. Впрочем, с учетом того, насколько все будет неопределенно и сложно в первые месяцы Века Крови, пока у нас единственных останется стабильность и безопасность, возможно, еще получится выкупить квартиру обратно.

— Деньги? — уточнил я.

— Завтра в первой половине дня. Мы уже отправили платежку, банк обрабатывает.

Я кивнул. Он оглядел зал, заваленный стройматериалами, рабочие гремели инструментом, пахло сваркой и гипсом, стены перегородки стояли недокрашенными. Ничего не сказал, вышел.

Отныне у меня остался только ресторан.

Я сел за стойку, допил остывший чай. Чай заваривался утром, теперь на поверхности пленка, вкус горький. Ладно. Деньги придут завтра, как раз к оплате рабочим.

До вечера уже ничего не заказывал, банально нечем было бы оплачивать. Бочки привезли в два. Обычные, синие, с горловинами сверху и кранами снизу. Грузчики затащили их в подвал, поставили вдоль стены, где раньше стояли стеллажи.

Мы с Витькой подключили насосы, протянул шланги к водопроводу, проверил, как наполняются. Вода полилась, бочки загудели, наполняясь, запахло пластиком и хлоркой. Морозильники привезут завтра утром, решетки на вентиляцию смонтировали к пяти.

Витька помогал, где мог — таскал мешки, подносил инструмент, проверял качество сварки. Потом отходил в угол, закрывал глаза, тренировал ману — руки розовели, наливались силой, бледнели. Потом снова работал.

Я работал примерно в том же ритме. Единственное: тренироваться приходило уходить в туалет или в тот же подвал, так как поджигание своей крови явно привлекло бы внимание рабочих.

К вечеру рабочие начали расходиться. Последние ушли в половине десятого, когда стемнело окончательно. Я закрыл дверь, проверил замки. Прошелся по залу.

Перегородка стояла почти готовая — гипсокартон зашпаклеван, стыки затерты, дверной проем вырезан ровно, наличники еще не поставили, но дверь уже навесили.

Внутренняя зона получилась небольшой, метров двадцать, но там уже втиснулись диван, раскладушка, шкаф и пара стульев, которые я принес из квартиры.

— Сегодня здесь спим? — спросил Витька, оглядываясь. Он стоял у двери, прислонившись плечом к косяку, руки скрещены на груди.

— А больше негде, забыл? — хмыкнул я.

Он кивнул, сел на диван.

— По очереди будем спать?

— Я думал да. Уверен, к этому времени тех троих уже выпустили и они готовят месть. Так что нужно быть наготове. Ты первые четыре часа спишь, я потом. Если кто-то будет ломиться — разбужу.

Витька хотел возразить, открыл рот, но я поднял руку.

— Ты сегодня больше меня набегался. Спи.

Он помолчал, потом кивнул, скинул куртку, лег на диван, подложив руку под голову. Раскладушка стояла рядом, но он выбрал диван.

Я вышел из внутренней комнаты, не закрывая дверь, чтобы если что быстро докричаться Витьку, сел на стул у окна. Уличный фонарь горел вполнакала, освещал тротуар и строительные леса.

Прошло полчаса. Кофе в кружке давно остыл. Я налил его, когда Витька только лег, но совершенно забыл, хотя он стоял прямо передо мной.

В голове прокручивался список того, что еще нужно сделать. Уже сто раз все повторил, даже на листочке записал, но выкинуть из головы эти мысли никак не получалось.

— Серег.

Я дернулся. Голос шел из темноты, из отгороженной части зала, с дивана.

— Ты чего не спишь?

— Не спится. — Он заворочался на диване, простыня зашуршала. — Помнишь, как у бабушки на даче ночевали?

Я хмыкнул, поднял кружку, намереваясь сделать глоток, но так и не сделал.

— Помню.

— Такая же комната была. Не прям маленькая, но из-за кучи вещей и кроватей казавшаяся крошечной. С печкой. Мы на этих кроватях спали, хотя они были такого размера, что могли бы всей семьей лечь, а бабушка на диване в зале мучилась, — вспоминал он.

— Ага. И окошко маленькое, одно на всю комнату, — добавил я. — Зато звезд через него было столько видно, сколько я никогда в городе не видел.

— Да. Хотя ты боялся темноты и заставлял меня свет оставлять, так что на звезды мы далеко не каждую ночь смотрели.

— Я не боялся.

— Боялся. — Витька усмехнулся. В голосе не было насмешки, только усталая теплота. — Лампочка на пять ватт, желтая такая, тусклая. Висела на проводе, раскачивалась от сквозняка. Ты под нее засыпал, а я выключал, когда ты уже храпеть начинал.

Я промолчал. Вспомнил ту лампочку, круглое пятно света на потолке, которое двигалось, когда ветер задувал в щели. Запах старого дерева и яблок, которые лежали в погребе — бабушка всегда держала ящик с антоновкой, и запах поднимался в дом, смешивался с запахом нафталина от шубы в шкафу.

— А как воровать яблоки ходили, помнишь? — голос Витьки стал тише, будто он говорил сам с собой. — К соседке, через забор. Я тебя подсаживал, ты падал, ревел. Я потом сам лазил, а ты сторожил.

— Ты еще упал один раз, ногу поранил.

— Ржавым гвоздем. — Витька провел рукой по бедру, будто проверял, на месте ли шрам. — Бабушка ругалась, мазь какую-то прикладывала, ихтиоловую, вонючую. Ты мне книжки читал, пока я лежал.

— «Три мушкетера».

— Ага. Ты потом сам их перечитывал, запоем. Отец еще говорил: «Вся в мать, книгочей». Мама смеялась.

Я усмехнулся. Тишина повисла, только часы на кухне тикали — я слышал их даже через стену.

Витька помолчал, потом сказал:

— Серег, прости.

Я нахмурился, повернулся к дверному проему.

— За что сейчас?

— За всё. — Он потер лицо ладонями, провел пальцами по бороде. — За то, что не защитил. Я старший, должен был за тобой смотреть, а получилось наоборот.

Я молчал. В груди заворочалось что-то тяжелое.

— Я из тюрьмы когда вышел, — продолжал он. Голос глухой, с хрипотцой. — Мог вернуться. Мог найти тебя, помочь. Если не деньгами, то хоть делом. А я испугался. Думал, ты не простишь. Думал, ты меня таким не примешь. Так и тянул, пока не прижало.

— Я знаю, — сказал я.

— И простил?

Я помолчал. За окном ветер шевельнул доски, они стукнули друг о друга, сухо, гулко. Где-то вдалеке проехала машина, шум стих.

— Я злился, — ответил я. — Долго злился. Но на самом деле не за то, что ты пропустил смерть родителей или что-то такое.

Витька замер.

— А за что? — спросил он.

— За то, что мне некому было сказать: «Вот, посмотри, что я сделал!»

Он молчал. Я смотрел в окно, на пустую улицу, на мешки с песком, сложенные у входа.

— Я рестораны продавал, — продолжил я. — Один за одним. Каждый раз думал: может, сейчас найду способ, выкарабкаюсь, докажу всем, что могу. Вот только кому доказывать? Родителей нет. Тебя нет. Мне самому они никогда не были нужны, у меня не было таких амбиций, как у отца, чтобы масштаб и размах, мне хотелось просто готовить вкусную еду. И руки опускались.

— Поэтому продал?

— Не только, конечно. Но, наверное, поэтому — в первую очередь. Не потому, что было невозможно их тянуть. Потому что не видел смысла. Если некому похвастаться своим успехом, даже самому себе, то зачем он нужен?