Так что я ударил мачете, почти не целясь. Лезвие вошло в бок пса, рассекло ребра, он дернулся, захрипел, но челюсти не разжал — только сжал сильнее, проталкивая клыки глубже. Я ударил еще раз, в шею, почти отделив голову от туловища. Пес обмяк, повис, но зубы остались в ноге, сомкнутые мертвой хваткой.

— Серега! — крикнул Витька, оборачиваясь.

Я рванул ногу, выдирая клыки из раны, взвыл от боли, но выдернул. Штанина промокла, по ноге текла кровь, горячая, липкая. Кровь вспыхнула, как и штанина, но я залил ее остатком эликсира из бутылки. Огонь погас, а рана и ожоги получили дополнительную подпитку.

— Бежим! — прохрипел я, хромая, но продолжая двигаться вверх.

Витька схватил меня за локоть, подхватил, потащил. Сзади скулил последний пес — тот, что не рискнул прыгать, метался у огня, не решаясь перемахнуть.

Девятнадцатый этаж. Перед тем, как вступить на него, я выпил еще один эликсир, чувствуя, как рана на ноге начинает стягиваться — куда медленнее, чем на руке, полное заживление займет не один час, но чесаться уже начало, что было отлично.

— Магниты, — сказал я, вытирая рот. — Доставай.

Витька вытащил пластину из рюкзака, я — свою. Тяжелые, они тянули руки вниз, при этом притягиваясь друг к другу через разделяющие нас полметра.

Я ступил на площадку девятнадцатого этажа — и вскоре почувствовал, как пластина в руках начала становиться тяжелее. В воздухе повисла мелкая, едва заметная взвесь, блестящая в свете фонарика. В тот же момент снизу раздался недовольный рык пса, потерявшего свое «право» нас преследовать, ведь мы покинули его периметр.

— Поднимай! — крикнул я, выставляя пластину перед лицом.

Металлическая пыль хлынула к ней, забиваясь в щели между магнитами, налипая слоями, с тихим шипением, будто песок сыпался на стекло. Я чувствовал, как стружка впивается в ноги, в руки, в грудь — тысячи мелких игл, ищущих открытую кожу.

— Не останавливайся! — крикнул Витька, прижимая свою пластину к лицу, перекрывая глаза и нос.

Мы побежали дальше. Ступени уходили вверх, я переставлял ноги, чувствуя, как иглы впиваются в щиколотки, в колени, в бедра, пробивают штанину. Магниты гудели, вибрировали, на них наросла корка металлической шерсти.

Двадцатый этаж. Стружка стала будто бы даже гуще и агрессивнее. Но магниты спасали лицо, останавливая те иглы, что подлетали слишком близко.

Двадцать первый. Я выскочил на площадку, упал на колени, отбросил пластину в сторону. Она грохнулась об пол, облепленная серым войлоком из металлической пыли.

Витька сел рядом, тяжело дыша, стряхивая с себя стружку. Волосы торчали дыбом, лицо в мелких царапинах, одежда покрыта серым налетом.

— Живы, — выдохнул он.

Я кивнул. Во рту стоял привкус железа. Нога болела, но эликсир хотя бы остановил кровотечение.

Отдышавшись, я поднялся, стряхнул с себя остатки стружки. Волосы, плечи, руки — всё покрыто серым налетом, иголочки впились в кожу тысячами мелких точек, из каждой сочится кровь. Я провел ладонью по предплечью, счищая слой пыли, — под ней остались красные точки, но кровь уже не текла, эликсир сделал свое дело.

Витька тоже выпил свой эликсир, оперся на руки, откидывая голову назад.

— Все? — прохрипел он.

— Все, — ответил я, оглядываясь. — Периметры кончились.

То, что осталось на магнитах, держалось крепко — иглы вросли в пластину, превратив щит в подобие дикобраза и сделав его еще килограммов на пять тяжелее. Но тут уже было ничего не поделать. На обратном пути, благо, их уже не придется тащить, можно будет выбросить после прохождения периметра.

— Это явно было опаснее собак, — сказал Витька, вытирая лицо рукавом.

— Да уж, — ответил я. — Если бы не магниты, мы бы не вышли. Стружка забила бы легкие за минуту.

В книге Игорь справился с металлической стружкой с помощью своего контроля металла, создав вокруг себя и товарищей защитные купола, не пускавшие крошечные иголочки к телам. У нас такой роскоши не было, к сожалению.

— Теперь куда?

— Наверх. Там центральная зона. Артефакт.

Мы поднялись на двадцать второй этаж. Лестница кончилась, уперлась в дверь с табличкой «Технический этаж. Посторонним вход воспрещен». Я толкнул, и она открылась без скрипа, плавно, будто смазанная.

Внутри нас встретил длинный коридор, залитый красным светом. Источника не было видно, но свечение шло отовсюду — от стен, от потолка, от пола.

— По-своему даже красиво, — сказал Витька, оглядываясь.

— Идем.

Здесь коридоры были у́же — бетонные коробки без отделки, с торчащей арматурой из стен, с провалами шахт лифтов, огороженных ржавой сеткой. Фонарик выхватывал из темноты груды строительного мусора, ржавые бочки, битые поддоны. Где-то капала вода, звук разносился эхом.

Петляли минут десять. Я ориентировался по памяти, поскольку в книге описание было скудным, только общая планировка. На третьем коридоре наткнулись на дверь с полуоторванной табличкой «Помещение инженерных систем». Я толкнул — дверь подалась, скрипнула петлями, внутри что-то глухо стукнулось об пол.

Внутри нас встретило небольшое помещение, заваленное ящиками. Деревянными, с маркировкой, которую не разобрать — краска облупилась, доски рассохлись. На противоположной стене зиял пролом в потолок, сквозь который виднелись трубы и вентиляционные короба, переплетенные паутиной.

А в центре, ровно посередине комнаты, висел зонтик.

Красный свет окутывал его, пульсировал медленно, в такт моему сердцу. Рукоять из бамбука, темная, гладкая, с навершием из потемневшей бронзы. Спицы — тонкие, из того же бамбука, с металлическими наконечниками. Полотно — не ткань, а бумага, плотная, чуть желтоватая, натянутая на спицы без единой складки. Она слегка покачивалась, будто от невидимого ветра.

Я шагнул вперед, протянул руку. Красный свет вспыхнул ярче, когда пальцы коснулись рукояти, но не обжег — только тепло разлилось по ладони, поднялось к запястью.

Зонтик качнулся, будто вздохнул, и я вытащил его из воздуха. Свет погас, оставив только тусклые отблески на стенах.

— Раскрой, — сказал Витька, подходя ближе. Я слышал, как он дышит — ровно, спокойно.

Я потянул за механизм. Спицы щелкнули, бумага расправилась, зашелестела, как сухие листья. Полотно оказалось расписано тонкими линиями, тушью или краской, которая не выцвела за годы. Журавли летели над водой, расправив крылья, тигры лежали в бамбуковых рощах, прищурив глаза, облака закручивались спиралями, превращаясь в драконов.

Витька присвистнул.

— Это… китайский стиль?

— Похоже.

— Как? — он провел пальцем вдоль края зонтика, не касаясь бумаги. — Как магия, которая просачивается в наш мир откуда-то извне, может принять форму не просто вещи, а копировать конкретный стиль? Журавли, тигры, бамбук — это же наше, человеческое.

Я пожал плечами.

— Не знаю. Это — большая загадка.

В книгах это так и не объяснили. На почве разных теорий персонажи спорили, строили теории — про происхождение магии, про природу артефактов, даже про то, кто и зачем создал наш мир. Но ответа так и не нашли.

Витька хмыкнул, почесал бороду.

— То есть ты не все знаешь?

— Не все, — усмехнулся я. — Могу ошибаться, могу чего-то не помнить, могу не понимать. Я не оракул.

— Ладно, — он кивнул на зонтик. — Что он умеет?

Я повертел зонтик в руках, разглядывая рисунки.

— На полную силу работает только в руках мага школы Менады четвертого уровня и выше. Это магия манипуляции разумом.

— А в наших?

— Только базовая функция. Если активировать его кровью с маной, зонтик создает вокруг владельца область безразличия.

— Область чего?

— Безразличия. Буквально. Люди начнут терять интерес. Сначала к владельцу зонтика — перестают его замечать, как будто его нет. Потом, если держать активированным долго, теряют интерес вообще ко всему.

Витька снова присвистнул.

— Это как? Сидят и смотрят в стену?