Сковорода накрылась крышкой — стеклянной, с отверстием для пара, чтобы я видел, что происходит внутри. Я засек три минуты по внутреннему таймеру, тому, что живёт где-то в затылке и никогда не подводит.

Брат молча наблюдал из-за стойки. Кофе в его чашке уже закончился — на дне осталась гуща, — но он не спешил наливать новый. Просто смотрел, как я работаю, положив подбородок на руку.

Таймер в голове пикнул.

Я снял крышку, и пар хлынул вверх, запотевая стекло, неся с собой запах томата, чеснока, перца и яиц — запах, который невозможно спутать ни с чем, запах утра, запах дома, запах жизни, которая продолжается, несмотря ни на что.

Белок схватился полностью — белый, плотный, матовый, с лёгкой рябью на поверхности. Желтки остались жидкими — я видел, как они дрожат от движения воздуха, как их тонкая плёнка натянута до предела, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Они были ярко-оранжевыми, почти красными, с более тёмной сердцевиной, которая потечёт золотом, если нажать вилкой.

Я посыпал всё зеленью — петрушкой и кинзой, мелко порубленными, щедрой горстью. Зелёный взорвался на красном фоне, добавив к букету свежие, травянистые ноты, с лёгкой горчинкой и анисовым оттенком кинзы. Снял сковороду с огня — последний раз шипение, последние пузыри, и тишина.

Поставил прямо на стойку между нами. Чугун ещё гудел теплом, соус ещё булькал у краёв, желтки подрагивали от вибрации. Я кинул рядом вилки — две, тяжёлые, с длинными зубьями, — ложку, пару кусков свежего хлеба, который чудом не засох за вчерашний день, сохранив мягкий мякиш и хрустящую корочку, и тарелку с маслом — сливочным, холодным, с каплями воды на поверхности.

— Огонь, — сказал Витька, втягивая носом запах. Глаза его заблестели — не от слёз, нет, от того самого, живого, что просыпалось внутри, когда желудок получал сигнал о еде. Он подвинулся ближе, взял вилку.

Мы ели молча. Первые минуты говорить было просто невозможно — я понял, насколько дико проголодался, когда желудок сжался от первого же куска. Я отломил хлеб — корочка хрустнула, мякиш поддался мягко, горячо, — намазал маслом, которое сразу же начало таять, впитываясь в пористую поверхность, и отправился в сковороду.

Хлебом поддел желток — тонкая плёнка лопнула, и золото потекло, густое, горячее, смешиваясь с томатным соусом, образуя ручейки, которые текли по красному, как лава по склону. Я макнул хлеб в эту смесь, собрал немного соуса, отправил в рот.

Первый вкус — это всегда удар. Желток — жидкий, тёплый, бархатистый, обволакивает язык маслянистой, почти сладкой тяжестью, в которой чувствуется глубокая, насыщенная нота, не сравнимая ни с чем. Белок — плотный, упругий, с лёгкой солью на поверхности, чуть поджарившийся снизу, где касался дна сковороды. Соус — кисло-сладкий, густой, с карамелизированным луком, который почти растворяется, оставляя только вкус, и мягкими полосками перца, добавляющими текстурный контраст. Томатная паста дает глубину, плотность, а кинза и петрушка — свежесть, горчинку, которая оттеняет сладость желтка.

Я жевал медленно, давая каждому вкусу раскрыться. Тепло пошло от желудка, разливаясь по телу, отпуская мышцы, разжимая челюсть, которую я держал сжатой последние дни. Кровь зашумела в висках, голова перестала быть чугунной, и я впервые за долгое время почувствовал, как из груди уходит тот холодный комок, который сидел там с самого возвращения.

Витька не отставал. Он уминал за обе щеки, отламывая хлеб большими кусками, макая в желтки, вылавливая куски перца, довольно жмурясь и мыча что-то одобрительное. Щёки его порозовели, он потел — мелкие капли выступили на лбу, на переносице, и это было хорошо, это было правильно, потому что горячая еда должна выгонять из человека всё лишнее.

Мы очистили сковороду будто бы минуты за три, доев последнюю корку хлеба, вымоченную в остатках соуса. Я отломил свой кусок, собрал оставшиеся капли томата и масла, отправил в рот, чувствуя, как хлеб впитывает всё до последней капли. На дне остались только оранжевые разводы — следы масла, смешанного с томатом, — и едва заметные прожилки желтка, которые уже начали подсыхать на тёплом чугуне.

Виктор откинулся на спинку стула, выдохнул. Положил руки на живот, расслабился.

— Вот теперь я точно живой, — сказал он. — А то вчера эти подонки аппетит перебили. Драка дракой, а жрать охота всегда.

— Рад стараться, — усмехнулся я, вытирая губы салфеткой.

Виктор помолчал, собираясь с мыслями. Потом подался вперёд, положил локти на стойку.

— Ладно, — начал он. — Что дальше? Орбы? Я помню, ты сказал — нельзя вторую магию, пока не освоил то, что есть. Рискованно. Но если мы просто заберём Орбы с собой? Проглотим потом, когда будем готовы, когда сила подрастёт?

Я кивнул. Логичный вопрос.

— Мысль здравая, — ответил я, отодвигая пустую тарелку. — Орб реально можно сохранить. Но есть нюанс.

Виктор подался вперёд, слушая внимательно.

— Если забрать Орб из аномалии, зона начнёт смещаться за ним. Медленно, но верно. Аномалия — это не просто место, это сгусток маны, который держится на Орбе. Забрал центр — вся конструкция поползёт следом. Даже если мы возьмём Орб за пару сотен километров отсюда, через несколько дней аномалия доползёт до Москвы. До нас.

— И? — не понял брат.

— И начнёт ржаветь всё железо вокруг. Не только кастрюли и сковородки. Арматура в стенах. Проводка в перекрытиях. Трубы водоснабжения. — Я обвёл рукой ресторан, потолок, стены. — Этот дом просто рухнет нам на голову через пару дней максимум. А если аномалия сильная — то и быстрее.

Виктор присвистнул.

— Так что никаких Орбов про запас?

— Пока нет, — подтвердил я. — Может быть в будущем, но пока что-либо сразу жрать, либо не трогать. Но у меня есть другая мысль, чем заняться ближайшие дни. И, судя по тому, что я прикинул, поспать нам вряд ли удастся.

Решение окончательно утвердилось после вчерашнего.

Не то чтобы я сомневался раньше — мысль о том, чтобы превратить ресторан в базу появилась ещё в аномалии. Но когда я выдавал свой монолог Сохе, все стало ясно окончательно.

«Семнадцать вкусов весны» перестанет быть просто рестораном. Это наследство родителей, последнее, что от них осталось. И оно должно стать тем местом, где мы закрепимся, когда мир рухнет.

Но в текущем виде ресторан годился только для того, чтобы кормить посетителей. Я обвёл взглядом зал, прикидывая уязвимости. Панорамные окна от пола до потолка — красиво, светло, уютно. Но любой, кто захочет войти, просто разобьёт стекло булыжником или ногой.

Входная дверь — обычная, алюминиевая, с хлипким замком, который можно вскрыть консервным ножом. Чёрный ход — вообще фанера, обитая дерматином. Запас продуктов — на неделю максимум, и это если готовить на двоих-троих.

Я мотнул головой, отгоняя картинки того, во что это превратится через неделю, если не подготовиться сейчас.

— Вить, — повернулся я к брату. — Где ты живёшь?

— Снимаю квартиру на юге, в Жулебино. Почти час ехать на машине, если без пробок.

— Один живёшь?

— Один, конечно. — Он усмехнулся.

— Деньги есть? Накопления?

Он посмотрел на меня с лёгким прищуром, но ответил без запинки, даже не задумываясь:

— Дома, в заначке, миллион рублей с копейками. И ещё два в другом месте. В схроне, за городом. На чёрный день копил.

Я присвистнул.

— Если я попрошу пустить их на общее дело? Не будешь против?

Витька пожал плечами. Спокойно, будто речь шла о пачке сигарет.

— А на что ещё? На фиг они мне сдались, если через неделю тут такое начнётся, как ты говоришь. Забирай все, если надо.

Я кивнул. Спорить и уговаривать не пришлось, и это радовало. Значит, он реально в деле.

— Тогда так, — я встал из-за стойки. — Ты сейчас едешь к себе. Собираешь все личные вещи, всё, что можешь унести. И перевозишь сюда. Вопросы?