Он сжал зубы, глядя на руку. Я тоже с интересом смотрел.

Кожа на ладони начала меняться. Сначала порозовела — ровно, плотно, как после горячего душа, когда кровь приливает к поверхности. Потом цвет углубился до насыщенно-розового, почти красного.

Ладонь стала набухать — несильно, но заметно, будто под кожу закачали воздух. Пальцы чуть утолщились, складки на сгибах разгладились, ногти побледнели.

Процесс занял секунд тридцать. Когда все закончилось, правая рука Витьки выглядела… другой. Ладонь стала где-то на десять процентов больше левой, кожа — плотнее, с легким восковым отливом.

— Что чувствуешь? — поинтересовался я.

Витька пошевелил пальцами. Сжал кулак, разжал, снова сжал. Посмотрел на ладонь, повернул ее тыльной стороной вверх.

— Скованность, — ответил он. — Будто в тугой перчатке. Не больно, не давит, но неприятно. Чувствую, что кожа натянута. Силы… не чувствую особо. Обычная рука, только странная.

— Дай посмотрю.

Я достал из ножен керамический нож, показал Витьке лезвие.

— Можно? — спросил я.

Он кивнул, протянул руку ладонью вверх. Я перевернул ее и провел лезвием по тыльной стороне — несильно, но с нажимом, как если бы резал мясо для карпаччо. Обычно такого движения хватает, чтобы рассечь кожу до мяса.

Но нож уткнулся во что-то твердое. Кожа подалась, но не больше чем на миллиметр — лезвие будто наткнулось на деревяшку или толстую резину. Я усилил нажим — результат тот же. Убрал нож, посмотрел на рану.

Тонкая белая царапина, даже не покрасневшая. Ни капли крови.

— Ни хрена себе, — выдохнул Витька, разглядывая руку. Повертел, потер царапину пальцем. — Это как? Я даже не почувствовал почти.

— Кровавый Доспех, — ответил я, пряча нож. — Так называется магия. Кожа становится тверже, прочнее. Со временем научишься усиливать любую часть тела — руки, ноги, корпус. А потом сможешь выводить кровь из тела и буквально ее превращать в броню.

Витька присвистнул, посмотрел на свою ладонь, сжал и разжал кулак. Потом перевел взгляд на ближайшее дерево — старую березу с толстым стволом в два обхвата, корявую, с наросшим мхом.

— А если так? — он подошел к березе, остановился в шаге. Размахнулся — широко, с поворотом корпуса, вкладывая всю массу — и со всей силы врезал правой рукой по стволу.

Удар прозвучал глухо, тяжело. Дерево дрогнуло всем стволом, качнулось, будто по нему долбанули кувалдой.

Витька отдернул руку, уставился на костяшки. Кожа на них была слегка содрана — пара тонких царапин, не больше. Ни крови, ни синяков, ни сбитых суставов. Он пошевелил пальцами — все явно работало.

Он поднял на меня глаза. В них горело изумление пополам с восторгом.

Мы выбрались из аномалии тем же путем — через вой, град иголок и покалывание маны на границе. Когда покалывание маны первого периметра исчезло и лес вокруг стал обычным, мы остановились.

— Долго она еще продержится? — спросил Витька, оглядываясь на аномальную зону.

— Точно не знаю, — ответил я. — От суток до примерно месяца, но это если прям очень мощная аномальная зона. Такая скорее всего не протянет дольше пары дней. Сначала периметры ослабеют, потом начнут схлопываться один за одним.

Мы двинулись к станции, что оказалось куда быстрее и проще, чем от нее, ведь уже можно было ориентироваться по огням вдоль путей. Витька шел молча, только сжимал и разжимал кулак правой руки, проверяя, как работает новая сила.

— Как рука? — спросил я.

— Нормально, — ответил он. — Чувство перчатки прошло. Теперь просто… рука. Только помню, что она теперь другая.

Очень удачно электричка пришла быстро, мы забились в угол полупустого вагона. Я смотрел в окно, прокручивая в голове следующий шаг.

В Москве пересели на метро. Ехали на юг, в район, где Витьку свалило отравление маной. Дома здесь были старые, пятиэтажки с облупившейся краской, гаражи-ракушки, кусты сирени вдоль дорог. Вечерело, фонари еще не зажглись, но в окнах уже загорался свет.

Витька уверенно вел меня к одному из домов — серой панельной девятиэтажке с покосившейся дверью подъезда. Мы обошли его с торца, спустились в полуподвал по бетонным ступеням, покрытым ледком. Тяжелая металлическая решетка, ржавый замок — Витька достал ключ, повозился, открыл.

Внутри пахло сыростью и кошками, темнота стояла такая — хоть глаз выколи.

— Стой здесь, — сказал Витька и исчез в черноте. Я слышал, как он шуршит, двигает ящики, матерится вполголоса.

Я ждал, прислушиваясь к шагам, к шорохам. Свет фонаря выхватывал из темноты паутину, груды хлама, ржавые трубы под потолком. Где-то за стеной капала вода.

Минута, другая. Потом шаги стали приближаться, и Витька вынырнул из темноты со свертком в руках — замотанным в старую, засаленную тряпку.

— Без фонарика на телефоне сложно, конечно. Но нашел, — сказал он. — Все на месте.

Закрыл решетку обратно, поднялся по ступенькам, протянул мне сверток со словами:

— Держи. Может, знаешь, что это? Я как увидел, подумал — хрень какая-то. Но раз они за ним охотились, значит, ценная хрень.

Я взял. Тряпье — старое, грязное, в несколько слоев, пропитанное чем-то маслянистым.

Начал разворачивать. Под тряпками оказался плотный пластиковый пакет, замотанный скотчем крест-накрест. Я разорвал — внутри еще слой ткани, на этот раз чистой, похожей на фланель.

Развернул ткань.

Предмет лежал на ладони. Теплый, желто-белый, будто вырезанный из старой кости. Форма — странная, кривая, напоминающая кривую рогатку или букву «Е». Гладкий, отполированный, с едва заметными порами — как настоящая кость, только тяжелее.

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри все холодеет.

— Вить.

— Что? — недоумевал он.

— Мы ни за что не должны отдавать это твоим браткам.

— Почему это? — настороженно переспросил Витька.

— Сосредоточься и ответь, — сказал я. — Твои боссы знали, что именно ты должен найти? Или просто сказали принести «что-то»?

Витька нахмурился сильнее, задумался. Потер подбородок, вспоминая.

— Не… не думаю. — Он помолчал, перебирая в памяти детали. — Помню, в обсуждении были фразы типа: «Доберешься до места, посмотришь, что там. Если будет какая-то штука, небольшая, удобная, чтобы в рюкзак влезла — забирай». Я тогда еще подумал — странный заказ. Обычно знают, что хотят, называют вещи своими именами.

Я выдохнул. Напряжение чуть отпустило плечи.

— Значит, не знают. Это хорошо.

— А что это? — Витька кивнул на артефакт. В глазах горело любопытство и тревога.

— Глиф, — ответил я. — Магический предмет. Очень редкий. И очень опасный.

Я завернул его обратно в ткань, сунул в пакет, потом в рюкзак, подальше, между контейнерами.

— Отдавать бандитам мы это не будем. Ни в коем случае.

— Почему? — с недоумением спросил Витька. — Ты сам говорил, что за него можно будет выкупить мою свободу.

— У магии, которую мы с тобой теперь используем, есть, можно сказать, свой язык, по записи напоминающий руны викингов, только сложнее, — начал я объяснение. — Есть даже школа магии, суть которой в том, что маг кровью записывает символы этого языка, называемые Сигиллами, и эти символы получают особую силу. Но одно дело — выписать Сигилл кровью на земле, влить ману и получить временный эффект. Минута, час, день — и руна исчезает. И совсем другое — найти глиф.

— Глиф? — переспросил Витька, нахмурившись.

— Физическая форма символа из языка магии. — Я похлопал по свертку. — Вырезанная в камне, кости, металле. Готовая, долговечная. Ее не надо каждый раз активировать кровью — она работает сама, пока есть мана вокруг. Или пока ее не разрушат.

Витька посмотрел на сверток в моём рюкзаке с новым интересом.

— И что он делает? Конкретно эта штука?

— Один — почти ничего. — Я покачал головой. — Глифы работают в связке, как буквы в словах. В одной букве мало смысла, но если собрать несколько — можно написать слово, фразу, целую книгу. Соберешь достаточно глифов — сможешь составлять из них масштабные заклинания. И эффекты будут не временные, а постоянные. И не ограниченные твоей личной силой. Представь: руна, выписанная кровью, сожжет твою ману и погаснет. Глиф будет работать вечно, питаясь маной из окружающего мира.