– Хорошая работа, – сказал я, возвращая их Витьке.

– Ага, – Витька сунул перчатки обратно в рюкзак. – Мы молодцы.

– Виктор сам почти всё сделал, я, так, чисто на подхвате был, – улыбнулся Олег.

– Да брось, – Витька обернулся к нему и хлопнул его по плечу. – Без твоих лиан я бы туда вообще не добрался. Не надо принижать себя. Работали вместе – вместе и взяли.

Олег пожал плечами, но промолчал. Я заметил, как уголки его губ чуть дрогнули.

Я смотрел на них и думал о том, что всё получилось именно так, как я рассчитывал. Несколько дней назад они не знали друг друга. Олег вообще пришёл с чужими людьми и совсем с другими намерениями.

А сейчас стоял рядом с Витькой, и между ними было что‑то, что появляется только после совместной работы в трудных условиях. Это одна из причин, по которым я отправил их вдвоём. Не только за перчатками. Им нужно было притереться. Судя по всему, получилось.

– Голодные? – спросил я.

– Невероятно, – ответил Витька, потирая живот. – Жрать хочу – сил нетю

Олег просто кивнул.

Я кивнул и пошёл на кухню.

– Сейчас приготовлю.

– Что будешь делать? – крикнул Витька мне вслед.

– Ну, раз сейчас только шесть утра, то завтрак. – ответил я через плечо. – А раз и вы вернулись с победой, и я ресторан отстоял, то можно расщедриться и на кое‑что праздничное.

– Тогда поднажми, брат. Я готов сожрать слона.

Я усмехнулся и начал доставать продукты из холодильника.

«Трус, Балбес и Бывалый» – фирменный отцовский завтрак как раз для тех, кто готов сожрать что угодно и в огромных количествах.

Я взял три красивых больших чиабатты – длинных, с грубой, мучнистой коркой, которая при нажатии чуть пружинила и тут же возвращалась обратно. Разрезал их вдоль, раскрыл как книгу. Мякоть внутри – пористая, с крупными дырками, кремово‑белая, с лёгким запахом дрожжей и оливкового масла.

Сковорода‑гриль уже грелась на среднем огне. Я сбрызнул срезы чиабатт оливковым маслом – капли впитались мгновенно, мякоть потемнела, стала блестящей. Положил хлеб срезами вниз.

Раздалось шипение. Запах поджаренного хлеба ударил в ноздри сразу – горячий, ореховый, с лёгкой горчинкой. Через минуту я приподнял краешек – корочка покрылась чёткими тёмными полосами от рёбер сковороды, золотисто‑коричневая, хрустящая на вид.

Снял чиабатту, пока она ещё обжигала пальцы, и начал водить по срезам разрезанным зубчиком чеснока. Масло зашипело от тепла, запах чеснока поднялся резко и пряно, смешался с горячим хлебом и завис в воздухе над разделочной доской.

На сковороду отправилась следующая чиабатта, а я тем временем занялся начинками.

Начинка первая – «Трус».

Я мысленно разделил чиабатту на три части, зачерпнул рикотту, которой предназначалась первая треть, ложкой. Она легла на хлеб мягко, почти без усилия, расплылась белым облаком по пористой поверхности. Я размазал её тонким слоем – не до краёв, оставив хлеб немного видным по бокам.

Рикотта на тёплом срезе чуть подтаяла, края стали глянцевыми. Поверх неё – ломтики сёмги. Тонкие, почти прозрачные, с ровными мраморными прожилками между тёмно‑розовым и оранжевым. Они легли на сыр, слегка свернувшись по краям, как шёлк.

Взял веточки укропа, оборвал перья – они упали зелёным конфетти на рыбу. Потом снял с половинки лимона тонкую стружку цедры, помял её слегка между пальцами, чтобы выпустить масло, и распределил по семге. Цедра легла жёлтыми завитками, и от неё тут же потянуло свежим, чистым лимонным духом.

Вторая начинка. «Балбес».

Бекон на горячую сковороду без масла. Он лёг и сразу же начал корчиться, края задрались, жир зашипел и закипел по краям полосок. Через минуту кусочки подрумянились до красновато‑коричневого, с хрустящими краями и мягкой серединой. Я выложил их на среднюю часть чиабатты, ещё горячими, дающими запах копчёного мяса и карамелизованного жира.

Поверх бекона – яйцо. Я разбил его аккуратно прямо над беконом, желток лёг ровно, не лопнул – ярко‑жёлтый, выпуклый, живой. Белок растёкся, лениво заполнил пространство между полосками бекона, впитался в хлебные поры.

Соль – несколько кристаллов крупной морской блеснули на желтке. Перец – только чёрный, свежемолотый, с запахом смолы и остроты. И поверх – тёртая гауда, которая сыпалась на белок тонкими нитями, ложилась рыхлой бледно‑жёлтой шапкой.

Наконец, третья начинка. «Бывалый».

Я взял маринованные корнишоны и изрубил их мелко, до состояния почти пасты – они выпустили кисловатый рассольный сок, который смешался с запахом укропа и уксуса. Смешал их с зернистой горчицей – горчица дала массе зернистость и остроту, цвет стал тёмно‑жёлтым, почти горчичным. Выложил эту смесь на третью часть хлеба, размазал плоской стороной ложки.

Поверх – салями, кружки тонкие, чуть маслянистые на поверхности, с белыми крапинами жира в тёмно‑красном мясе. Они перекрыли горчично‑корнишонный слой плотной черепицей.

Дальше – колечки халапеньо, ярко‑зелёные, с блестящими срезами, тонкие как монеты. Они легли поверх салями беспорядочно, и от них сразу пошёл тонкий, острый запах.

И последним – ломтики сыра с голубой плесенью (подошел бы и камамбер, но я любил этот запах старых носков). Они упали на всё это великолепие тяжело, неровно, с прожилками серо‑голубого и кремово‑белого, и сразу дал резкий, острый, почти животный запах.

Когда все три бутерброда были собраны, я закрыл их и поставил в духовку, разогретую до двухсот градусов. Нужно было всего восемь минут.

Через стекло было видно, как плавятся, растекаясь, сыры, как схватывается белок, как румянятся края кусочков семги. Запах из духовки ударил, когда я открыл дверцу. Горячий хлеб, расплавленный сыр, копчёный бекон, острый перец, пряный укроп – всё сразу, единым облаком.

Я поставил чиабатты на деревянную разделочную доску. Мощными ударами ножа разделил единые бутерброды, в которых в процессе запекания смешались все запахи, на три отдельных части, оставшихся единым ансамблем, но при этом бывших индивидуальностями, каждый со своим вкусом.

Переложил на тарелки и отнес на стойку.

Когда тарелки опустели, Витька откинулся на спинку стула и потёр живот.

– Вот это завтрак, – сказал он с удовлетворением. – Уважаю.

Олег молча кивнул, доедая последний кусок. Щёки у него раскраснелись от острого перца, но он не жаловался.

Через десять минут оба ушли в жилую зону. Витька завалился на диван, не раздеваясь, и засопел почти сразу. Олег устроился на раскладушке, и тоже вскоре тихо захрапел. Я убрал посуду, вымыл сковороду, протёр разделочную доску и разобрал остатки продуктов по холодильнику.

Потом взял телефон.

Нина. Гудки. Никто не взял. Муж Нины. Гудки. Мама Нины. Гудки. Я убрал телефон в карман, постоял у окна, уже подняв ставни и глядя на улицу.

Утро было серым, облачным. На месте сгоревшего «Мерседеса» осталось тёмное пятно на асфальте и обрывки полицейской ленты, которую ветер успел частично размотать за ночь.

В восемь я вышел из ресторана.

Хозяйственный магазин открывался рано. Я взял такую же огромную бутыль дистиллированной воды, расплатился и вернулся. Витька и Олег уже не спали – сидели за столом в жилой зоне, оба с кружками чая, оба молчаливые, но не сонные.

Варили эликсир втроём, молча и слаженно. В нескольких кастрюлях, чтобы, во‑первых, быстрее остыло, а во‑вторых, чтобы использовать как можно больше оставшейся эссенции. Олег с Витькой мешали по очереди, я добавлял эссенцию.

Пока эликсир остывал, я тренировал резонанс.

Сел на пол, скрестил ноги, закрыл глаза. Раньше это упражнение давалось с трудом – нащупать собственную ману, почувствовать её ритм, уловить пик мощности при использовании заклинания.

После перерождения крови все стало совершенно иначе. Ихор отзывался мгновенно, мана текла легко, ровно, будто река по знакомому руслу. После часа тренировок мне удалось добиться трех успешных повторений из четырех, и где‑то раз‑два из десяти удавалось активировать второй резонанс после первого.