Мы двинулись по дороге от пансионата.

Машины. Те самые, которые мы видели по пути сюда, – вдоль обочины, на парковке, на грунтовке. Брошенные, с распахнутыми дверями, с погасшими фарами. Я заглядывал в каждую.

Пусто. Пусто. Детское кресло на заднем сиденье, рядом – пакет с соком, трубочка торчит. Пусто. Женская сумочка на пассажирском, ключи на коврике. Пусто.

В шестой машине – серебристый седан, окна запотевшие – мужчина. Пристегнут ремнем, голова упала на грудь. Руки на коленях, расслабленные. Не спит. Мертв.

Я отвел взгляд и пошел дальше.

Очередная тачка. Темно‑синяя, бампер мятый, на крыле царапина. Дверь водителя приоткрыта. Заглянул внутрь – салон пустой, на приборной панели пыль, в подстаканнике – бумажный стаканчик из‑под кофе. И ключи. В замке зажигания, с брелоком в виде футбольного мяча.

Я остановился. Посмотрел на салон, на руль, на стрелку бензина – почти полный бак. Секунду постоял так, потом открыл дверь шире и сел за руль.

– Ты что делаешь? – Витька подошел к окну, уперся рукой в крышу.

– Садитесь.

– Серег, это кража. Натуральная, тупая кража.

Я посмотрел на него. В упор, не моргая.

– Через пару дней брошенные машины будут стоять по всему городу. И никому до них дела не будет. Время – единственное, что мы не можем терять. Сейчас – не можем.

Витька молчал. Желваки ходили под кожей. Потом отступил от окна, обошел машину и открыл заднюю дверь.

Олег сел рядом со мной, на пассажирское. Пристегнулся молча.

Двигатель схватился с пол‑оборота. Я выжал сцепление, включил первую, тронулся.

Дорога на Москву была почти пуста. Встречные попадались через километр, через два – редкие, одинокие, несущиеся на скорости. Я держал под сотню, вжимая педаль. Мотор гудел ровно, асфальт стелился серой лентой в свете дня.

Витька молчал на заднем сиденье. Олег смотрел в окно – мимо проносились поля, заправки, указатели.

Я достал телефон, порылся в ящике между сиденьями. Удачно, нашлась зарядка. Вставил. Когда через пару минут включился, первым же делом набрал Нину.

Гудки. Длинные, пустые, мертвые. Раз, два, три, четыре. Сбросил, набрал снова. Механический голос – ровный, равнодушный: «Абонент временно недоступен. Попробуйте позвонить позже».

Набрал ее маму. То же самое. Мужа. Тишина, потом короткие гудки.

Убрал телефон в карман. Пальцы сжали руль так, что побелели костяшки.

Линии перегружены. Дело в этом Тысячи людей по всей Москве сейчас делают то же самое – набирают, слушают гудки, набирают снова. Скорая, полиция, МЧС – всё забито, всё захлебнулось.

Она дома. Они уехали, как только очнулись. Она уже дома, заваривает чай, пытается осмыслить произошедшее.

Я не мог себе позволить думать о других вариантах. Как минимум потому, что я не мог сейчас тратить драгоценные часы, чтобы ехать выяснять ее состояние. Мы предотвратили выброс, вывели всех из сна. Дальше, хотелось надеяться, они справятся сами.

Я вдавил газ в пол. Стрелка спидометра поползла к ста тридцати.

Машина подъехала к «Семнадцати вкусам». Я заглушил двигатель, вышел, внимательно осмотрел все снаружи.

Ставни опущены. Дверь заперта. Ресторан – темный, глухой, как сейф.

Я подошел ближе и остановился. На металле ставней – царапины. Свежие, глубокие, с задранными краями. Кто‑то работал ломом – борозды шли наискось, пересекаясь, вгрызаясь в сталь.

Замок тоже ковыряли: скважина разбита, вокруг нее – россыпь мелких вмятин от отвертки или шила. Благо, дверь тоже поставили антивандальную.

Я выдохнул. Провел пальцем по самой глубокой борозде – металл холодный, острый на краях.

Ключ повернулся без проблем, несмотря на попытки взлома, механизм щелкнул. Я открыл дверь, пропустил Витьку и Олега, зашел последним. Засов лязгнул, входя в паз. Тяжелый, надежный звук.

Внутри – всё на месте. Стулья, столы, барная стойка, бутылки на полках. Пахло застоявшимся воздухом, сухим деревом и чуть‑чуть – специями, въевшимися в стены за годы работы.

Мы прошли в жилую зону.

Витька рухнул на диван – не сел, а именно рухнул, всем весом, раскинув руки. Пружины жалобно скрипнули. Олег опустился на стул у стены, откинул голову, закрыл глаза.

Я стоял в дверях и смотрел на них. Двое взрослых мужиков, грязных, измотанных, пропахших потом и лесом. Я, должно быть, выглядел не лучше, а скорее куда хуже с учетом того, что чуть не сдох, поглощая Орб.

Будто от воспоминания голод снова скрутил желудок. Резко, зло, словнокулак внутри сжался и провернулся. В глазах потемнело, я перехватился за косяк.

Кухня. Прошел мимо них, толкнул дверь.

Всё чистое, всё на своих местах. Плита, разделочные доски, ножи на магнитной планке. На полке, между банкой с мукой и пакетом риса, – бутылка подсолнечного масла. Литровая, початая, с желтой этикеткой.

Я взял ее, открутил крышку и сделал большой глоток.

Масло заполнило рот – скользкое, жирное, с тяжелым растительным привкусом. Желудок принял жадно, но горло протестовало – сглотнул через силу, давя рвотный позыв. Второй глоток. Третий.

– Серег?

Витька стоял в дверях кухни, глядя на бутылку в моей руке.

– Ты чего, масло пьешь?

– Телу нужны калории. – Я вытер губы тыльной стороной ладони. – Масло – чистый жир. Девятьсот килокалорий на сто грамм. Быстро, эффективно.

– И мерзко.

– И мерзко, – согласился я.

Голод отступил – не ушел, но сменился тупой, терпимой пустотой. Я поставил бутылку на стол и открыл холодильник.

Сначала – рис. Зёрна пересыпаются из пачки в миску сухим, шелестящим водопадом. Холодная вода бьёт в них, мутнеет, вымывая лишний крахмал.

Рука мнёт рис – он скользкий, прохладный, как свежевыпавший снег. Третья, четвёртая вода – наконец прозрачная, чистая, как слёза. Кастрюля, пропорция: один к двум. Крышка щёлкает, огонь вздыхает.

Рис варится. А на сковороде начинается магия.

Лосось лежит на разделочной доске – толстые, румяные кусочки, оранжево‑розовые, как закат над северным морем. Шкура – серебристо‑чёрная, с влажным блеском.

Пальцы проводят по мякоти: упруго, прохладно, жирные прожилки вьются по розовому полю, как дороги на карте сокровищ. Нож делает три неглубоких надреза на шкуре – почти невесомо, чтобы рыба не корчилась на огне.

Сковорода – чугунная, тяжёлая, разогрета до предела. Масло вливается тонкой струйкой, тут же начинает стрелять мелкими искрами. Лосось укладывается кожей вниз и раздается звук «шшшшш», яростный, хищный, как удар кнута.

Кожа схватывается мгновенно, края становятся золотистыми, хрустящими. Три минуты – не трогать. Терпение. Рыба жарится в собственном соку, белок на срезе мутнеет, поднимается из розового в нежно‑кремовый.

Переворот. Лопатка скользит под стейк легко, осторожно, но уверенно. Вторая сторона – ещё две минуты. Запах: жареное сливочное, океанская свежесть, лёгкая горчинка карамелизующейся кожи.

Параллельно – соус. В миске уже смешаны соевый, жидкий мёд, лимонный сок, измельчённый чеснок. Цвет – тёмный янтарь, густой, непрозрачный, как старый ром.

Мёд нехотя расходится, оставляя золотистые нити. Чеснок тонет в этой сладко‑солёной глубине. Попробовать на язык – сначала солёный удар, потом сладость, потом чесночное тепло.

Огонь под сковородой убавляется до шёпота. Соус выливается не на рыбу, а рядом – на свободное раскалённое дно. Мгновение – и он взрывается пузырями, шипит, начинает густеть, превращаться в лаковую глазурь.

Ложка ловит тёмную жидкость и поливает лосося сверху, снова и снова. Каждый стекающий поток оставляет на розовой мякоти блестящий, зеркальный след. Рыба сияет, переливается – бриллиантовая корочка, в которой отражается кухонный свет.

Рис готов. Крышка поднимается – облако пара бьёт в лицо, горячее, влажное, пахнущее хлебом и чуть орехами. Зёрна отдельные, пухлые, каждое будто в белой шубке. Сливочное масло тает в них нежно, как последний снег весной.