Я сглотнул – горло отозвалось болью, терпимой.

– Сколько времени прошло? – голос вышел скрипучий, чужой.

– Четыре часа, – сказал Витька. – Мы тебя дотащили до границы тьмы. А потом, где‑то час назад, она… пропала. Просто исчезла. И мы потащили дальше.

Я оглянулся. Лес. Обычный лес. Ни тьмы, ни воды. Какая‑то птица возилась в ветках – шорох, хруст, тихий стрекот.

Аномалия исчезла. Периметры стерлись. Выброса не будет.

Люди в пансионате живы. Нина жива.

Я выдохнул – длинно, до конца, до пустоты в легких. Пар повис в холодном воздухе и растаял.

– Надо идти, – сказал я.

– Куда идти? – Витька нахмурился. – Ты еле дышишь. Посиди хоть полчаса.

– Нет времени.

Слова вышли сами. Будто бы даже привычные.

Я уперся ладонями в ствол, подтянулся. Кора обожгла кожу, колени тряслись, но ноги держали. Еле‑еле, на одном упрямстве – но держали.

Витька подхватил под левую руку, Олег – под правую. Молча, без лишних слов. Мы двинулись в сторону пансионата – медленно, неровно, спотыкаясь о корни и проваливаясь в снег. Но шли.

Минут через двадцать я вспомнил о том, что успешно поглотил Орб и полез в карман. Нож – складной, маленький – нашелся на месте. Раскрыл одной рукой, придержал лезвие зубами, перехватил.

– Ты чего? – Олег покосился.

– Проверяю кое‑что.

Надрезал подушечку указательного пальца. Привычное движение – я уже столько раз это делал, что боль стала фоновой, почти незаметной. Тонкая линия, капля крови – темная, густая, с медным отблеском.

Закрыл глаза.

Внутри – два потока. Огонь – привычный, теплый, пульсирующий где‑то в районе солнечного сплетения. Я знал его, чувствовал его границы, умел направлять. А рядом – второй. Холоднее, плотнее, с металлическим привкусом на границе восприятия. Чужой, но уже не враждебный. Прижившийся.

Я направил второй поток в каплю на пальце.

И голову затопило.

Символы. Десятки, сотни – вспыхивали перед внутренним взором, как страницы каталога на бешеной перемотке. Дуги, точки, пересечения линий, спирали, углы – каждый со значением, с весом, с назначением.

Не слова – знание. Кто‑то вложил в мозг готовую библиотеку и дал к ней доступ. Причем писать их буквально – водить пальцем, выводить линии – было не нужно. Достаточно выбрать. Кровь сама примет форму.

Я выбрал «пламя». Простой символ, базовый – несколько пересекающихся дуг и три точки.

Капля на пальце дрогнула. Стянулась, вытянулась, разделилась на тонкие нити – и сложилась в крошечный знак. Алый, четкий, с острыми краями. Завис над подушечкой пальца, мерцая тускло, едва заметно, а потом ярко вспыхнул пламенем.

Это была школа Сигиллии.

Начертание кровью символов, каждый из которых нес свое свойство: усилить, защитить, ударить, изменить. Чем сильнее маг, тем больше сигиллов он способен начертить одновременно, тем мощнее их совокупный эффект.

Но я – полукровка. Второго Орба Сигиллии я уже не поглочу, так что один сигилл за раз. Потолок, который не обойти и не перепрыгнуть.

Чистокровные маги могли плести из сигиллов целые преложения, комбинировать эффекты, создавать совершенно невероятные виды магии. А я – нет.

В обычных условиях это означало если не приговор, то статус ущербного – точно. Но у меня был резонанс.

Умножение эффекта через точное попадание в ритм маны. Она не привязана к типу магии. Даже если я смогу написать только один сигилл, благодаря резонансу его силы будет более чем достаточно.

И, кстати, еще ведь был глиф. Костяная пластина, которую Витька вытащил из аномалии для бандитов. Тогда я не мог ее прочесть. Теперь – смогу. Смогу понять, что за символ на ней выбит и для чего он нужен.

– Всё в порядке? – Витька смотрел на мою руку, на каплю, сложившуюся в знак.

– Всё нормально, потом расскажу.

Мы пошли дальше.

Первый час я висел на Витьке с Олегом. Ноги переставлялись, но вес держали едва‑едва. Молчали. Только хруст веток и тяжелое дыхание на троих.

Второй час стало легче. Не сразу, а постепенно – будто кто‑то медленно выкручивал регулятор сложности обратно. Мышцы слушались чуть лучше, голова соображала чуть яснее, свинец в теле таял – не до конца, но ощутимо.

Ихор, получивший вторую магию, работал быстрее. Не просто латал раны – питал, восстанавливал, заставлял тело собираться заново.

Перерождение крови явно было верным решением. Без него я лежал бы сейчас на той поляне. Мертвый.

Через два с лишним часа я отстранился от Витьки. Шаг. Другой. Третий. Ноги дрожали, но держали. Витька шел рядом, готовый подхватить, но не лез.

А потом пришел голод.

Не тот, что бывает, когда пропустишь обед. Другой. Животный, выкручивающий, сосущий изнутри. Черная дыра в желудке, тянущая из тела последние крохи энергии. Ихор требовал топлива – калорий, белка, жира. Всего и сразу. Он восстанавливал тело на голодном баке, и организм орал от этого так, что в глазах темнело.

Я остановился, скинул рюкзак. Руки тряслись, пока расстегивал карман. Эликсиры – три бутылочки – все, что у нас осталось.

Первую выпил залпом. Металлический вкус, тепло в желудке, знакомое покалывание в венах – кровь и мана восполняются. Вторую. Третью.

Голод не ушел. Эликсир делал свое – латал кровь, подпитывал ману. Но еду не заменял. Тело требовало мяса, жира, углеводов – настоящих, плотных, тяжелых. Того, что можно сжечь и превратить в энергию для мышц и костей.

Тем не менее, животную почти что панику от недостатка еды я смог подавить. Сунул пустые бутылочки в рюкзак, закинул его на плечо. Лямки привычно впились в плечи.

– Идем, – сказал я и пошел дальше, стиснув зубы.

К полудню мы вышли к месту, где оставили вещи перед третьим периметром.

Рюкзаки лежали там, где мы их бросили, – у раздвоенной сосны, прикрытые лапником. Одежда внутри сухая, холодная, но сухая. Я стянул гидрокостюм – неопрен присох к коже, отдирался с мерзким чавканьем, оставляя красные полосы на бедрах и икрах. Натянул штаны, куртку. Чистая ткань легла на тело так мягко, что я на секунду замер, прикрыв глаза. После нескольких часов в резине – шёлк.

Телефон. Обычный, мой – сел в ноль, черный экран, кнопки мертвые. Сунул обратно и достал второй. Магический. Экран вспыхнул ровным светом, заряд – сто процентов. Как и при первом включении. Автор не соврал: эта штука будет работать всегда и везде.

Убрал во внутренний карман, ближе к телу.

– Двинули, – сказал я.

Лес редел. Сосны расступались, подлесок мельчал, снег под ногами сменялся жухлой травой с проплешинами наледи. Впереди, сквозь поредевшие стволы, проступили крыши – пансионат. Длинные двухэтажные корпуса, детская площадка, парковка.

Мы дошли до ворот.

Пусто. Ни людей, ни движения. На лавочке у дорожки – куртка, женская, светлая, брошенная как попало, рукав свисал до земли. Дальше – раскрытая книга в траве, страницами вниз, корешок переломан. Чья‑то спортивная сумка валялась посреди дорожки, из нее высыпались вещи – полотенце, шлепки, бутылка воды.

У ворот стоял охранник. Мятая форма, куртка расстегнута, руки в карманах. Глаза красные, воспаленные, под ними – синева бессонной ночи. Он посмотрел на нас без интереса – так смотрят, когда уже насмотрелись и перестали удивляться.

– Что тут произошло? – спросил я.

Охранник пожал плечами.

– А хрен его знает. Люди с утра назад в себя приходить стали. Кто где лежал – там и очнулся. Кто на дорожке, кто в номере, кто в машине. Никто ничего не помнит. – Он потер глаза тыльной стороной ладони. – Сначала думали – отравление. Потом кто‑то сказал – газ. Ну и понеслось. Бабы в истерику, мужики орут, дети ревут.

– Скорые вызывали?

– Вызывали. – Хмыкнул. – Приезжали через раз. Когда приезжали – грузили по двое‑трое на одни носилки. Говорят, вызовов по всей Москве и области столько, что бригад не хватает. Какая‑то чертовщина творится, не только у нас.

Я кивнул. Витька и Олег стояли рядом, молчали.

Ускорение уже пошло. Век Крови шел по новым правилам, и мир об этом уже начал узнавать. Хорошо по крайней мере, что в самом пансионате была только одна смерть. Какая‑то бабуля умерла, так как заснула в джакузи на СПА‑процедурах. Все остальные постояльцы разъехались, либо своим ходом, либо на скорых.