Выброс. Не через несколько часов. Не через час. Ускорение Века Крови – в десять раз. Все сроки, которые я рассчитывал по книге, все аккуратные прикидки – в мусор. Орб рванет с минуты на минуту.

Я сунул телефон в карман и побежал.

Ни слова. Просто вскочил и рванул туда, где, по моим расчетам, должен находиться центр. Ветки хлестали по лицу.

– Серег! – голос Витьки за спиной. – Серег, ты куда⁈

Я махнул рукой – за мной. Не оборачиваясь, не сбавляя хода. Ноги проваливались в грязь, корни цепляли за подошвы, но я бежал, потому что если не добегу – всё зря. Весь путь, вся подготовка, все эти часы через периметры – зря. Мы умрем первыми, а потом и все в пансионате.

Сзади затрещали ветки – двое, тяжело, напролом. Нагоняют.

Витькина рука вцепилась мне в плечо, дернула назад. Хватка – тиски.

– Стой. Что случилось?

Я не остановился. Перехватил его руку, скинул с плеча, продолжил двигаться, только чуть медленнее – хрипел, воздуха не хватало, сказывалась усталость.

– Выброс, – выдохнул, не поворачивая головы. – С минуты на минуту.

Витька замолчал. Только хруст веток, тяжелое дыхание, скрип снега – теперь через подлесок ломились уже трое.

Через минуту Олег, откуда‑то справа, все‑таки спросил:

– Какой выброс? Ты же говорил – часы…

Я не ответил. Не хватало сил объяснять. Не хватало времени.

Деревья расступились.

Поляна. Метров двадцать в поперечнике, залитая лунным светом. В центре – Орб.

Висел на уровне груди, алый, размером с детский кулачок. Пульсировал. Быстро, неровно – вспышка, пауза, две вспышки подряд, пауза короче, три вспышки, потом снова одна. Сердце, которое сбивается с ритма. Сердце перед остановкой.

Я видел такое описание в книге. Знал, что это значит.

– Пакеты! – голос сорвался на крик. – Ржавчину доставайте! Всё, что есть!

Витька среагировал первым – рванул молнию на рюкзаке, выхватил пакет, разорвал зубами. Олег секундой позже – возился с застежкой, пальцы не слушались, наконец справился.

Я достал свой, надорвал по шву. Бурая пыль просыпалась на ладони, забилась под ногти, запах окалины ударил в нос – сухой, железистый, царапающий горло.

Мы сыпали. Втроем, с трех сторон. Ржавчина летела на алую поверхность и пропадала – впитывалась мгновенно, без следа, сфера пила ее. Поверхность Орба шла рябью в тех местах, где металлический прах касался ее, темнела на долю секунды и снова наливалась алым.

Пульсация не замедлялась.

Быстрее. Ярче. Промежутки между вспышками сжимались, свет бил по глазам, заставляя щуриться. Жар нарастал – Орб раскалялся, воздух вокруг него дрожал, как над асфальтом в июле.

Не успевали.

Мысль – простая и ясная. Даже если высыпать всё разом – каждый грамм, каждую крупинку – это минута. Две. А выброс наступит уже через считанные секунды. Я видел, как пульсация ускоряется, и понимал: не хватит. Физически не хватит времени.

Руки замерли. Ржавчина сыпалась между пальцев, тяжелая, шершавая.

Я посмотрел на свои ладони. Бурые от пыли, с потрескавшейся кожей, с въевшейся грязью под ногтями.

Ихор.

Мысль пришла не словами – скорее ощущением. Перерожденная кровь. Ускорение практики. Если мое тело действительно изменилось, если ихор сделал то, что описывалось в книгах, – я смогу принять Орб напрямую. Сделать то, что для обычного человека – самоубийство.

– Серег, ты что…

Руки обхватили сферу. Жар обжег ладони – не огненный, другой, глубинный, ток по оголенному проводу. Пальцы свело, мышцы предплечий окаменели, но я держал. Поднес к лицу и сунул в рот.

– Нет! – Витькин крик откуда‑то далеко, из другого мира.

Орб лег на язык. Вкус – медь, раскаленная медь и что‑то еще, чему нет названия. Горло обожгло, пищевод, желудок – жидкий огонь хлынул внутрь, растекся по телу, добрался до кончиков пальцев за одно сердцебиение.

Мир взорвался болью. Колени подкосились. Я рухнул на землю. Иголки кольнули щеку, но это было так далеко, так неважно по сравнению с тем, что творилось внутри.

Орб не успел активироваться и теперь требовал жертву от меня. Моей кровью.

Ихор тянуло наружу, вытягивало из сосудов, из капилляров, из каждой клетки. Будто тысячи крошечных крючков впились изнутри и тянули, тянули, тянули. Жилы на шее вздулись, кожу на руках покалывало, под ней словно двигалось что‑то живое.

Но ихор сопротивлялся.

Перерожденная кровь цеплялась за стенки сосудов, за мышечные волокна, за сердце. Не отпускала. Каждый рывок магии наталкивался на упругую, злую силу, которая отбрасывала его назад. Два потока внутри – один тянет наружу, другой держит. Тело между ними – тряпка, которую рвут с двух сторон.

Я открыл рот, но вместо крика вышел хрип. По лбу текло – горячее, густое. Провел рукой – красное. Кровавый пот выступил на висках, на шее, пропитал воротник.

Неожиданно все прекратилось. Похоже, Орб, уже неплохо подкормленный ржавчиной, съел достаточно и теперь лишь подзакусил моей кровью на десерт. Вот только это был только первый акт.

Внутри столкнулись две магии.

Огонь – привычный, почти родной. Но новая сила – чужая, холодная, агрессивная – ломилась внутрь, пытаясь занять то же пространство. Они не совмещались. Два магнита одним полюсом – отталкивали друг друга, и каждое столкновение отзывалось в теле судорогой.

Организм отвергал новое. Первая магия не стабилизировалась до конца, и вторая не находила места. Конфликт рвал изнутри – мышцы сводило, суставы хрустели, позвоночник выгибался дугой.

«Я умираю».

Мысль – спокойная. Просто констатация факта. Тело разваливалось, сознание уплывало, темнота по краям зрения сгущалась, наползала. Лицо Витьки мелькнуло надо мной – рот открыт, глаза белые, руки тянутся, но не касаются.

Но потом ихор все‑таки сделал свое.

Перерожденная кровь, пропитавшая каждую клетку, каждое волокно, – будто сжалась. Удар – резкий, внутренний, от солнечного сплетения во все стороны разом.

Ихор под давлением чужой магии сжал ману пламени, вплавил к кости, мышцы, ткани. А потом обхватил чужую магию, стиснул еще сильнее и отправил внутрь. Не уничтожил – принял. Заставил тело впустить то, что оно отвергало.

Боль не ушла. Но изменилась.

Из рвущей, ломающей – в тягучую, глубокую, как после запредельной нагрузки. Не разрушение – перестройка. Что‑то внутри сращивалось, находило новую конфигурацию. Огонь и чужая сила перестали отталкиваться. Сплелись. Нашли баланс.

Конфликт исчерпался.

Я лежал лицом в землю. Пахло кровью и мокрой хвоей. Где‑то далеко, на самом краю слышимости, Витька звал меня по имени.

Темнота накрыла с головой.

###

Тряска. Мерная, тупая, отдающая в затылок при каждом шаге.

Сперва я не понимал, где нахожусь. Темнота, запах хвои и пота, чье‑то тяжелое дыхание прямо под ухом. Щека прижата к чему‑то теплому и жесткому. Спина. Меня несли на спине.

Витька. Узнал по запаху – пот, дешевый дезодорант, выветрившийся часов десять назад, и что‑то еще, терпкое, незнакомое.

Я попытался сказать «опусти», но горло выдало сиплое мычание. Язык не слушался, распухший, шершавый, как наждачка. Дернулся, пытаясь сползти, – руки не держали, пальцы скребли по ткани куртки.

Витька остановился.

– Серег? – голос хриплый, севший. – Очнулся?

Я замычал снова. Сошло за «да».

– Олег, стой. Он в себе.

Витька присел, осторожно спустил меня с плеч. Прислонил спиной к стволу.

Кора впилась в лопатки сквозь куртку – сосна, шершавая, чешуйчатая. Я сидел, привалившись затылком к дереву, и пытался дышать. Воздух входил с трудом – легкие забыли, как это делается.

Тело – свинец. Руки, ноги, шея – всё весило втрое больше обычного. Я поднял ладони к лицу. Бурые разводы, засохшая кровь в трещинах кожи, под ногтями.

– Что это было? – Витька присел на корточки передо мной. – Ты схватил эту хрень, засунул в рот и вырубился.

Олег стоял чуть поодаль, руки в карманах, плечи подняты к ушам. Молчал, но смотрел в упор.