— Значит Стефано выпустил светлячков, — повторила я, выудив самую главную мысль.

— Да, а что? — посмотрел на меня принц.

— Когда я осталась в лесу, то услышала разговор двух стражников. Они ждали сигнала с лагеря, — поделилась я информацией.

— Вот оно что, — растягивая слова, ответил Тарун, задумываясь над моими словами.

— Это значит, что Стефано предал нас, — озвучила я его догадки.

— Да, так видимо и есть, — качнув головой, продолжил путь Тарун.

— И ты не удивлен?

Принц пошевелил плечами, словно они отекли.

— Мы живем в жестоком мире, дорогая. Здесь предательства на каждом шагу, — мудро изрек он, подбрасывая зверя на плечо так, чтоб было удобнее нести.

— Но это же Стефано! — вспомнила я молодого блондинистого парня с милой улыбкой. — Ему всего лишь было… сколько? Семнадцать? Восемнадцать? — парень и впрямь был самым молодым среди бойцов ополченцев.

— И что? По-твоему, у него не могло быть проблем?

Видимо, я и впрямь была очень наивна, раз предположила, что у столь добродушного парня не было причин предать своих. Всего неделя совместной жизни — это ничтожно мало, чтобы узнать человека по-настоящему.

Ну хорошо, не человека, а нага. Возможно, его ненависть к своим была настолько глубока, что оправдывала бы любые поступки? Тогда как объяснить его тягу к Мадженте? Но, стоит, наверное, посмотреть и с другой стороны, если бы кто-то и испытывал истинную вражду к своим, то логичнее было бы предположить, что это Стефано, ведь именно Вий был его прямым соперником в борьбе за ее сердце.

— Кто убил Вия? — уточнила я.

— Понятия не имею.

С этими словами Тарун сорвал цветок с дерева. С крупными лепестками белого цвета, от которого тут же повеяло знакомым ароматом местной сладости — домашнего варенья. Не думаю, что именно эта сладость делается из самих цветов, скорее ее пыльцу используют как пряность, ну или кору... мне было далеко до местной кухни.

Принц вставил деревянный стебелек мне в волосы и посмотрел затуманенными глазами, облизнув нижнюю губу.

— Скоро мы будем в безопасности, — уверенно произнес он и, взяв за руку, быстро повел к пещерам.

Все мои тревоги испарились, словно их никогда и не было. Его искренность, такая неожиданная и глубокая, окутала меня теплом, заставляя сердце биться чаще. В его словах я уловила проблеск надежды, тонкую нить, связывающую нас. По крайне мере я не переставала надеяться на возможное с ним счастье.

Эти мысли, словно путеводные звезды, освещали мой путь до самого лагеря. Я невольно вспоминала его прикосновения, которые казались такими нежными и уверенными, его взгляды, полные скрытого смысла, и ту обезоруживающую улыбку, которая могла растопить любой лед.

Но стоило нам ступить на поляну нагов, как его рука отпустила мою, и его лицо мгновенно приняло суровое, сосредоточенное выражение.

И тогда я увидела все его глазами. Действительно, какое неуместное наше веселье могло быть здесь, на месте недавней трагедии? Поляна была пропитана скорбью. Многие оплакивали своих ушедших близких, другие же, с искаженными от боли лицами, страдали от полученных ран.

Мой взгляд упал на двух маленьких детей, склонившихся над белым саваном. В нем покоилась их мать, Топира. Эта душераздирающая картина, полная невыносимой утраты, навсегда врезалась в мою память, оставив глубокий след в душе.

Принц бросил убитое животное ближе ко входу двум мальчишкам, которые автоматически принялись стягивать с него шкурку, отчего я предпочла отвернуться и направиться к плачущим детям.

Не зная, что сказать им, я решила поступить так же, как и с Би — просто обнять. Дети были легкими и так нежно обвили меня своими хвостами, словно они прощались со своей матерью через меня.

— Она уже никогда не вернется? — спросила меня девочка, что была чуть младше своего брата.

— Мне жаль, дорогая, но нет, — прошептала я ей на ухо.

— Это мы виноваты, — произнес мальчик. — Она умерла, защищая нас.

— Нет, что ты, милый! — попыталась я успокоить детей, однако не знала, как облегчить их чувство вины. — Ваша мама сильно вас любила. И хотела бы, чтобы вы жили долго и счастливо, — насколько бы я не прозрела за эту неделю, в такие моменты все равно сложно найти подходящие слова.

Мы сидели еще несколько минут в обнимку, пока не подошли Логан и Олафур, чтоб отнеси тело на погребальный костер.

— Пойдемте, дети, — позвала их Джанин.

Дети безропотно поползли за ней. Я не стала идти за ними, ибо это было выше моих сил. Я не знала Топиру и не так сильно успела к ней привязаться, однако боль от последствий войны, убивала во мне жизнь.

Поискала глазами принца, но вместо него увидела, как у другого савана стоит Найдахо. Сначала я подумала, что в белые покрывала завернут Вий и мужчина выражает свое почтение перед бывшим своим командиром…  до тех пор, пока не подул ветер и не откинул с лица белую ткань.

Это оказалась Лии. Темнолицая девушка с белыми ресницами и такими же белыми волосами. Как и с Топирой, я не успела с ней близко подружиться, однако хорошо помнила, как она смотрела на этого нага мечтательным взглядом. Как же печально, что эта юная нагиня никогда не узнает о том, как искренне он ее любит, и как горько он будет плакать у ее бездыханного тела, осознавая, что потерял ее навсегда.

Тем временем Тарун общался с мужчинами из племени. Им явно было не до моих горестей и плачевно-романтических мыслей, поэтому тяжело вздохнув, я поплелась к пещере, к старушке Билам.

К моему приходу она уже доготовила и теперь накрывала на стол. Думаю, Вия будут хоронить чуть позже, немного по-иному, все же он был главарем повстанцев. Как еще объяснить то, что старушка ползала здесь, вместо того, чтоб оплакивать его бренное тело?

Я безмолвно присоединилась к ее работе, часто бросая взгляды на принца, которые лишь раз бегло посмотрел в мою сторону.

— Не привязывайся, — буркнула Би.

— Что? — как дурочка переспросила я, нарезая хлеб.

— Говорю, забудь о нем, — по-другому ответила она в еще более грубой манере.

— Почему?

— Он Саагаши. А они не постоянны. Им нельзя верить.

Меня охватило чувство, знакомое многим женщинам, влюбленным до беспамятства, — отрицание. Я не могла поверить, что Тарун способен на такое. Это было сильнее меня, хоть я и понимала, что мои слова вряд ли убедят эту пожилую женщину.

Я видела его другим: уязвимым, потерянным, терзаемым раскаянием. Я помню, как он мечтал о свободе, как отчаянно стремился избежать пут власти и коварных придворных игр. Мой Тарун — либо не тот, кем его считают, либо уникальное исключение из правил его рода.

— Вы его не знаете! — с непоколебимой уверенностью бросила я Билам, хотя, пожалуй, стоило проявить больше мягкости и сочувствия, ведь она только что потеряла сына.

— Поживи с мое, деточка, сначала поживи с мое, — вместо привычной колкости и спора, женщина лишь опустила голову, отвернувшись. В ее голосе прозвучала не столько обида, сколько глубокая, выстраданная мудрость.

Моя собственная черствость поразила меня до глубины души. Даже перед лицом чужого горя, перед матерью, чье сердце разбито потерей любимого ребенка, я не чувствовала ни тени сострадания. Это отвращение к самой себе стало настолько невыносимым, что я бросилась в работу с остервенением.

Любое дело, требующее женской руки, стало моим спасением: я кормила раненых, чьи стоны наполняли пещеру, разделывала рыбу, мыла посуду, штопала одежду и развешивала белье на веревках, лишь бы не думать о себе в столь ужасном ключе.

Но даже в этой суете, в этом бесконечном потоке дел, меня не покидали навязчивые мысли о предательстве. Казалось, что я упускаю нечто существенное, нечто, что ускользает от моего внимания. Мне не давало покоя мысль о том, что Стефано мог быть предателем, что у нас более нет предводителя, той опоры, которая направляла нас.

Будущее рисовалось мне в мрачных тонах. Зыбкое и неопределенное, как топь, готовая поглотить нас в любой момент. Эта неопределенность, эта потеря ориентиров, терзала меня сильнее, чем любое физическое испытание.