С каждым шагом вниз воздух становился все плотнее, тяжелее, и мне приходилось прилагать немалые усилия, чтобы просто сделать вдох и сохранить равновесие. В отличие от меня, наги, казалось, не испытывали никакого дискомфорта. Их движения были плавными и уверенными, словно они были рождены для таких глубин.

Я даже отмела мысль о наведенном мной гипнозе, понимая, что дело кроется в самой их природе. Змеи, как оказалось, прекрасно чувствуют себя под толщей земли, их тела созданы для извилистых путей и тесных пространств.  И да, стоит признать — они были куда более изворотливы, чем люди. Не скажу, что этот факт заставил меня мечтать о хвосте, однако показал, что в какой-то мере им повезло куда больше, чем людям.

Меня радовало, что рецепторы внутри меня все еще были обострены от выпитой крови. Эта обостренная восприимчивость давала мне ценное преимущество, позволяя лучше ориентироваться в происходящем и, возможно, даже предвидеть дальнейшее развитие событий. Однако, как это часто бывает, дар имел и свою темную сторону. Я стала невольной свидетельницей всего того, что скрывалось за стенами этого мрачного места. Звуки тюремной жизни обрушились на меня всей своей неприглядной правдой: протяжные стоны, глухие удары, предвещающие телесные повреждения, отзвуки которых, казалось, проникали сквозь стены, и, конечно же, женский плач, перемежающийся с яростными выкриками и угрозами.

Единственное, что поддерживало меня в этот момент, — это осознание того, что наш путь пока избегал прямого столкновения с этими несчастными. Но иллюзия безопасности развеялась в одно мгновение, когда мы оказались перед решеткой одиночной камеры. Я настолько погрузилась в свои мысли, что едва не столкнулась с Харуном, который шел впереди, задавая темп нашему передвижению.

Наш маршрут должен был повернуть направо, но эта изолированная камера оказалась прямо на нашем пути, словно преграда, возникшая из ниоткуда, ведь чем дальше мы продвигались по коридорам, тем реже встречались заключенные. И эта внезапная встреча с одиночной камерой показалась мне особенно зловещей.

Внезапно, из самой сердцевины этой мрачной тишины, донесся голос. Он был настолько пропитан недоумением, словно его обладатель, затерянный в веках, не ожидал встретить живое существо, пожалуй, лет эдак сто, а то и больше.

— Кто здесь?

Я замерла, раздумывая, стоит ли вообще нарушать эту гнетущую атмосферу своим присутствием, и инстинктивно попыталась пройти мимо, не привлекая внимания. Но мои намерения были пресечены с пугающей резкостью.

Из-за прутьев решетки, словно вынырнув из небытия, показалась голова. Лохматая, дикая, принадлежащая существу, которое я бы предпочла никогда не видеть. Мой вскрик вырвался сам собой, непроизвольно, в то время как мои спутники, кажется, сохранили самообладание.

— Ты человек. Я чую тебя, — прохрипело заросшее густой, спутанной бородой лицо, и в его голосе прозвучала какая-то первобытная, настороженная сила.

Вся наша процессия, казалось, застыла на месте, словно прикованная к этому моменту. Но время неумолимо. Каждая секунда здесь была на вес золота, и мне отчаянно хотелось поскорее завершить это жуткое испытание и оказаться в спасительной безопасности.

Спустя мгновение, словно вырвавшись из оцепенения, я попыталась отступить, но было поздно. Ледяная хватка заключенного сомкнулась на моей руке, и волна паники захлестнула мой разум. Из горла вырвался крик, полный отчаяния:

— Отпусти меня!

Его голос, хриплый и низкий, прозвучал прямо у моего уха:

— Тише, крошка. Замолчи!

Прежде чем я успела осознать, другая, грубая и грязная рука, зажала мне рот. Инстинкт подсказал прокусить ее, но его слова, словно удар, остановили меня:

— Спаси меня, и я помогу тебе скрыться.

Мы стояли так близко, что я чувствовала исходящий от него смрад — запах затхлости, пота и чего-то еще, чего-то дикого и несвежего. Этот запах проникал сквозь его черные, испачканные руки, обжигая ноздри.

Мужчина был в возрасте, его тело обнажено, а в безумных, горящих глазах читалась долгая, мучительная агония одиночества. Казалось, он провел в этом месте целую вечность, один на один с сущностями, живущими внутри него.

Когда он наконец осознал, что я больше не борюсь, его хватка ослабла. Его взгляд, дикий и неистовый, метался по моему лицу, словно пытаясь прочесть мои мысли по малейшему движению мимики.

— Ну что, возьмешь меня? — прозвучал его вопрос, пронзительный и полный ожидания.

В моей голове, сквозь пелену страха, промелькнула мысль, ясная, как луч солнца:

— Кто ты и за что тебя сюда засадили?

Я не могла позволить себе выпустить на свободу серийного убийцу. С другой стороны, ведь я могла бы его загипнотизировать... Но тут возникла другая проблема: смогу ли я справиться с тремя нагами? Рисковать было бы слишком опрометчиво.

— Да как обычно здесь, — он пожал плечами, не отводя от меня взгляда. — Забунтовал, вот и схлопотал.

— И где же гарантия, что ты мне не врешь? — спросила, пытаясь удержать в себе дрожь.

Он отрицательно качнул головой, его взгляд по-прежнему лихорадочно цеплялся за мое лицо. Когда он понял, что мой молчаливый вопрос остался без ответа, его слова полились нескончаемым потоком, словно вырвавшись из долгого заточения:

— Клянусь чем хочешь, девочка! Я всего лишь хотел справедливости для себя и своих людей! Ты же сама видишь, что творится на улицах нашего города. Почему некоторые должны пировать, а мы с голоду помирать? Взял наиболее смелых и пошел на них. Моим сообщникам в итоге повезло меньше. Их на моих глазах положили хитмены. А меня оставили для показаний, а когда пытки закончились, то решили, что в одиночной камере и без еды — самая прекрасная смерть для такого бунтаря, как я.

Пока он излагал свою трагическую историю, его рука, до этого крепко сжимавшая мою, ослабла. Это был мой шанс, возможность выскользнуть вместе с моими спутниками, но я не шелохнулась.

Я стояла как завороженная, впитывая каждое слово, каждую деталь, и в голове моей складывалась мозаика из его рассказа. Он, очевидно, не подозревал, насколько чужды мне реалии Даркленда, и потому его исповедь, пусть и произнесенная в столь отчаянных обстоятельствах, оказалась для меня бесценным откровением. Его слова были ключом, открывающим двери в мир, о котором я до этого лишь смутно догадывалась.

— Как ты мне поможешь? — резко спросила я, понимая, что время на исходе.

— Найду убежище. Там безопасно. Слышал, что все наши там прячутся.

— Ваши? — уточнила я на всякий случай.

— Те, кто осмеливается бросить вызов установленной власти. Те, кому пока еще удается ускользать из их цепких лап. — В его голосе прозвучала пауза, словно он взвешивал каждое слово, прежде чем добавить, понимая, что именно эта фраза станет решающим аргументом: — И моя семья. Они тоже среди них.

В этот момент все сомнения развеялись. Звучало это, надо признать, чертовски убедительно. И учитывая, что я оказалась в самом сердце вражеских земель, да еще и в компании персоны нон-грата, любая, абсолютно любая помощь, казалась мне не просто подарком судьбы, а настоящим благословением, которое непременно зачтется мне в будущем. По крайне мере я на это очень надеюсь.

— Открой дверь, — прошептала я Харуну, развернув его и посмотрев в глаза.

Охранник послушался. Дверь со скрипом отворилась. И мы продолжили путь.

— Да благословит тебя мать-природа, — чуть ли не на колени упал наг, точнее свернулся, но мне некогда было говорить миссионерские речи о том, что это воля всевышнего и прочее, поэтому я просто подтолкнула Харуна вперед, давая понять, что пора двигаться дальше.

Бунтарь-мятежник поспешил за нами, хотя мне и показалось, что кто-то хмыкнул у меня за спиной. Повернувшись, я поняла, что Тарун все так же стоял под гипнозом, а освободившийся пленник смиренно ждет приказа.

За все время пути нам не раз попадались другие стражники, но Харун успевал нас то припрятать в какой-нибудь закоулок, либо резко найти обходные пути. И если бы он не был тем самым говнюком, что издевался над нами, я бы, скорее всего, была ему благодарна.