Я стиснул зубы, это не то что бы я сейчас хотел обсуждать.

— Извиниться хочешь?

Она усмехнулась, но в её глазах мелькнула тень улыбки.

— Извиниться? За что? — София наклонилась чуть ближе, её голос был лёгким, почти игривым, но в нём чувствовалась сталь. Она смотрела на меня, и её глаза, всё ещё чуть покрасневшие после сцены у Малого, горели вызовом. — За то, что ты не смог устоять? Или за то, что я дала тебе шанс забыть о твоих демонах на одну ночь?

Я сжал руль сильнее, чувствуя, как её слова впиваются в меня, как осколки. Она умела бить точно в цель, и, чёрт возьми, она знала это. Дорога перед нами тянулась бесконечной серой лентой, но я едва видел её — всё моё внимание было приковано к ней, к её голосу, к тому, как она сидела, чуть повернувшись ко мне, с этой своей полуулыбкой, которая могла бы разнести полмира.

— София, — начал я, стараясь держать голос ровным, хотя внутри всё кипело. — Вчера было… ошибкой. Мы были на взводе, виски, адреналин… — Я замолчал, потому что даже мне самому эти слова звучали как ложь. Ошибкой? Да, может, и так. Но эта ошибка была единственным, что за последние годы заставило меня почувствовать себя живым. Её кожа под моими пальцами, её дыхание, её огонь — всё это было реальнее, чем любая пуля.

Она рассмеялась, коротко и резко, как будто я сказал что-то нелепое.

— Ошибкой? — переспросила она, откидываясь на сиденье и скрещивая руки. — Роман, ты можешь обманывать себя сколько угодно, но меня не проведёшь. Ты хотел меня. И, знаешь, — она сделала паузу, её голос стал тише, почти интимным, — я тоже тебя хотела. И до сих пор хочу.

Я стиснул зубы так, что челюсть заныла. Она не играла честно. Никогда не играла. И я ненавидел, как её слова пробивали мою броню, как будто я был не из стали, а из чёртова картона.

— У меня не было секса много месяцев — сказал я, мой голос был хриплым, почти грубым. — Сложно устоять, когда на тебя вешаются.

И тут же пожалел о своих словах, как только они слетели с языка. «Сложно устоять, когда на тебя вешаются». Чёрт, Роман, ты мог бы придумать что-то получше. София замерла, её глаза сузились, и я почувствовал, как воздух в машине стал тяжёлым, как перед взрывом. Она медленно повернулась ко мне, её губы изогнулись в улыбке, но это была не та улыбка, которая грела меня вчера. Это была улыбка хищника, который знает, что загнал добычу в угол.

— Вешалась? — переспросила она, её голос был обманчиво мягким, но в нём звенела угроза. — Ты серьёзно, Роман? Хочешь сказать, что я просто бросилась на тебя, а ты, бедняжка, просто не смог устоять? — Она наклонилась ближе, её дыхание обожгло моё ухо, и я почувствовал, как моё тело предательски отозвалось, несмотря на всё. — Не ври мне. И не ври себе. Ты хотел меня не меньше, чем я тебя. И если бы я не сделала первый шаг, ты бы всё равно сорвался. Я видела это в твоих глазах.

Я стиснул руль так, что пальцы заныли. Она была права, и это бесило меня больше всего. Я хотел её. Хотел с того момента, как увидел её в том проклятом клубе, с её дерзкой улыбкой и взглядом, который мог поджечь всё вокруг. Но признать это значило потерять контроль, а контроль был единственным, что держало меня на плаву.

— Соф, — начал я, стараясь держать голос холодным, но он всё равно дрогнул. — Ты не понимаешь. Это не про нас. Это про то, что мы в дерьме. По уши. И если я начну думать о… — я замолчал, не в силах подобрать слова. О чём? О том, как её кожа пахла, как её губы заставляли меня забыть о прошлом? О том, как я хотел утонуть в ней и не возвращаться?

— Если я начну думать о чём-то, кроме того, как нас не убили, мы оба трупы.

Она откинулась на сиденье, её глаза всё ещё буравили меня, но в них мелькнула тень боли.

— Ты всегда так, да? — сказала она, её голос был тише, почти усталым. — Прячешься за своей бронёй, как будто это спасёт тебя. Но знаешь что, Роман? Это не спасёт. Ни тебя, ни меня. Твой друг мёртв. Они пытали его, пока он не перестал дышать. И ты думаешь, что твоё «держать себя в руках» остановит их? — Она сделала паузу, её пальцы сжали ремень безопасности. — Я не прошу тебя жениться на мне. Я просто хочу, чтобы ты был честен. Хотя бы с собой.

Я почувствовал, как что-то внутри меня сжалось. Она видела меня насквозь, и это пугало. Я привык держать всё под контролем — свои мысли, свои чувства, свою жизнь. Но с ней это не работало. Она была как буря, которая сносила все мои стены, и я не знал, как с этим справиться.

— Честность? — я усмехнулся, но смех был горьким. — Хорошо, хочешь честности? Я не спал с женщиной с тех пор, как… — я замолчал, потому что имя Ани чуть не сорвалось с языка. Нет. Не сейчас. — Слишком долго. И да, ты зацепила меня. Но это не меняет того, что мы из разных миров. Когда все это закончится, я скорее всего опять сяду, а ты вернешься в свой роскошный мир, где мужчины средство для удовлетворения твоих потребностей, а деньги приятное дополнение ко всему.

— Серьёзно? — её голос был низким, почти рычащим, но в нём сквозила не только злость, но и что-то ещё — боль, которую она пыталась спрятать за своей бронёй. — Ты правда думаешь, что я такая? Что я просто избалованная девчонка, которая играет с мужиками и тонет в деньгах? — Она наклонилась ближе, её дыхание обожгло моё лицо, и я почувствовал, как моё тело напряглось, как будто готовясь к удару. — Ты ничего обо мне не знаешь. Ничего. И если ты думаешь, что я вернусь в свой «роскошный мир» и забуду всё это — то ты ещё больший идиот, чем я думала.

Я стиснул зубы, чувствуя, как её слова режут, как нож. Она была права — я не знал её. Не по-настоящему. Я видел только её фасад: дерзкую, уверенную, ту, что могла одним взглядом заставить любого мужика чувствовать себя никем. Но за этим фасадом была другая София — та, что дрожала, увидев тело Малого, та, что смотрела на меня вчера ночью, как будто я был её спасением. И я ненавидел себя за то, что хотел узнать эту Софию. Потому что это значило бы пустить её в свой мир, а мой мир был слишком тёмным для неё.

— Соф, — начал я, мой голос был хриплым, почти сломленным. — Ты не понимаешь. Я не про тебя. Я про нас. Мы… — я замолчал, потому что слова застревали в горле. Как объяснить ей, что я несу с собой только кровь и боль? Что Аня — моё прошлое, моя вина — всё ещё держит меня за горло? Что я не могу позволить себе влюбиться в неё, потому что такие, как я, не получают счастливых концов? — Когда всё закончится, ты уйдёшь. Ты должна уйти. А я… я останусь там, где мне место. В клетке. Или в могиле.

Она замолчала, и на секунду мне показалось, что я зашёл слишком далеко. Её лицо было неподвижным, но глаза — чёрт, её глаза были как буря, готовая разнести всё вокруг.

— Ты правда так думаешь? — спросила она, её голос был тише, почти шёпотом, но в нём было столько силы, что я почувствовал себя голым под её взглядом. — Что я просто уйду? Что ты для меня — просто приключение, телохранитель, который хорошо целуется? — Она усмехнулась, но смех был горьким, почти болезненным. — Ты ошибаешься, Ром. Я не ухожу, когда мне тяжело. И я не ухожу от тех, кто мне важен.

Её слова ударили, как пуля, прямо в грудь. Я хотел сказать что-то, возразить, оттолкнуть её снова, но не мог. Потому что она смотрела на меня так, как будто видела всё — мои шрамы, мои секреты, мою вину. И она не отводила взгляд. Я сжал руль, пытаясь удержать себя от того, чтобы схватить её, притянуть к себе и поцеловать так, чтобы она забыла все свои вопросы. Но вместо этого я сказал:

— Где живет твоя Катька?

Коттедж Катьки прятался среди сосен, как секрет, который не должен попасть в чужие руки. Далеко от города, от лишних глаз, от тех, кто мог бы сунуть нос в её дела. Катя не играла по правилам честного мира — она держала бордели, те самые, что маскировались под элитные клубы, где богатые платили за свои тайные желания. Поэтому она и жила здесь, на отшибе, где никто не задавал вопросов. Мы с ней не были лучшими подругами — не так, как я с Лёлькой, которая была мне сестрой, знала каждый мой страх и каждый мой секрет. Катя была другой — моим отражением, дикой и свободной, с такой же искрой, как у меня. Мы умели зажигать вместе, вытаскивать друг друга из дерьма и не задавать лишних вопросов. И сейчас, когда весь мой мир рушился, она была той, кто мог меня спрятать.