Первый выход в свет был как прыжок в пропасть. Я выбрала платье — чёрное, строгое, но с глубоким вырезом, подчёркивающим, что я всё ещё София Романова. Макияж — лёгкий, но с акцентом на глаза, чтобы никто не смел отвести взгляд. Я вошла в офис «Романов Групп», и тишина накрыла этаж, как снег. Коллеги замерли, кто-то уронил папку, кто-то шепнул: «Она жива». Я улыбнулась, дерзко, как в старые времена, и прошла в свой кабинет. Мой кабинет. Шрам ждал там, в своём неизменном тёмном костюме, шрам на лице дёрнулся, когда он увидел меня.

— Ну что, королева вернулась? — сказал он, усмехнувшись.

— Давно пора, — ответила я, садясь за стол. — Пора напомнить всем, кто тут главный.

Компания ожила под моими руками. Я встречалась с инвесторами, подписывала контракты, давала интервью. «София Романова вернулась из мёртвых», — кричали заголовки. Я улыбалась камерам, но каждый вечер, возвращаясь домой, думала о нём. Рома. Полгода осталось. Я считала дни, как он считал их в своей клетке.

День свидания был как сон. Я проснулась на рассвете, сердце колотилось, как барабан. Шрам организовал всё — комфортабельная комната в колонии, подальше от любопытных глаз, без решёток, без конвоя. «Как в отеле», — сказал он, усмехнувшись. Но я не могла думать о шутках. Я хотела его увидеть. Сказать. Обнять.

Я стояла перед зеркалом три часа, перебирая платья, как одержимая. Чёрное — слишком строго. Красное — слишком вызывающе. Белое — слишком невинно. Я хотела быть собой, но какой? Той Софией, что танцевала в клубах? Или той, что боролась за компанию? В итоге выбрала платье цвета морской волны — простое, но элегантное, с мягкими линиями, подчёркивающими фигуру. Оно было как я — сильное, но мягкое. Волосы я оставила распущенными, лёгкий макияж, чтобы скрыть тени под глазами. Я смотрела в зеркало и не узнавала себя. Не королева. Не тень. Просто женщина, которая любит.

Шрам ждал в машине, его взгляд был спокойным, но я видела, как он нервничает. Он молчал всю дорогу, только иногда бросал короткие фразы: «Не торопись», «Держи себя в руках». Я кивала, но внутри всё горело. Рома. Я увижу его. Секунды тянулись, как часы, дорога к колонии казалась бесконечной.

Комната для свидания была небольшой, но уютной — деревянный стол, два стула, диван у стены, окно с видом на лес. Шрам вошёл первым, я осталась за дверью, спрятавшись, как девчонка, задумавшая сюрприз. Сердце билось так, что я боялась, он услышит. Я слышала их голоса через приоткрытую дверь — низкий, хриплый голос Шрама и его. Ромы. Такой знакомый, но надломленный, как будто время выжало из него жизнь.

— Ну что, Ромка, держишься? — голос Шрама был лёгким, почти весёлым, как будто они сидели в баре, а не в тюремной комнате.

— Живу, — ответил Рома, его голос был хриплым, но в нём была сталь. — А ты чего притащился? Соскучился?

Шрам хмыкнул, я услышала, как скрипнул стул.

— Есть разговор, — сказал он. — Помнишь, что я обещал?

Рома молчал. Я затаила дыхание, прижавшись к стене, чувствуя, как слёзы жгут глаза. Молчание было тяжёлым, как бетон.

— Я обещание выполнил, сынок, — сказал Шрам, его голос стал тише, но твёрже. — Всё чисто.

Я не выдержала. Шагнула вперёд, толкнула дверь. Она скрипнула, и я замерла на пороге. Рома сидел за столом, его плечи были сгорблены, руки в шрамах лежали на столе, наручников не было, но я видела следы на запястьях — красные, глубокие. Его лицо… худое, измождённое, с тёмными кругами под глазами, но глаза — те же, тёмные, горящие, как угли. Он поднял взгляд, и время остановилось.

Я видела, как его лицо меняется — от усталости к неверию, от неверия к шоку. Его глаза расширились, губы дрогнули, он встал, стул с грохотом упал. Я чувствовала, как слёзы текут по щекам, но не вытирала их. Моя грудь сжималась, как будто кто-то выдавил из неё воздух. Радость, боль, любовь — всё смешалось, как буря. Я хотела броситься к нему, но ноги были как свинец. Он жив. Он здесь. И он видит меня.

— Соф… — его голос сорвался, он шагнул ко мне, но остановился, как будто боялся, что я мираж. — Ты… ты жива?

Я кивнула, слёзы душили, но я улыбнулась — дерзко, как в старые времена.

— Жива, Ром, — сказала я, голос дрожал, но я держалась. — И я здесь.

Он рванулся ко мне, его руки обняли меня, сильные, тёплые, но дрожащие. Я уткнулась в его грудь, чувствуя запах тюрьмы, пота, но под ним — его запах, тот, что я помнила. Мои руки обхватили его шею, я прижалась так, будто хотела стать частью него. Он дышал тяжело, его пальцы впились в мои плечи, как будто он боялся, что я исчезну.

— Я думал… — его голос был хриплым, надломленным. — Я думал, ты сгорела. Я видел… машину…

— Я знаю, — прошептала я, отстраняясь, чтобы заглянуть ему в глаза. — Шрам спрятал меня.

Он смотрел на меня, его глаза блестели — слёзы, которые он не хотел показывать. Я коснулась его лица, пальцы скользнули по щетине, по шраму на скуле. Он был жив. Мой Рома.

— Прости, — сказал он, его голос был как шёпот ветра. — Я не успел… не спас…

— Ты спас, — перебила я, сжимая его лицо в ладонях. — Ты остановил его. Дмитрий мёртв. Из-за тебя. Из-за Деда. Ты спас меня.

Он замер, его глаза сузились, но он не спросил. Не сейчас. Он просто обнял меня снова, крепче, и я почувствовала, как его сердце бьётся, как моё. Шрам кашлянул за спиной, но я не обернулась. Этот момент был наш.

— Свали — прошипел Ромка, и я тихо хихикнула.

— А по уважительнее можно? — буркнул Шрам, будто обиделся.

— Свали, пожалуйста.

И он ушел, оставив нас наедине.

Дверь за Шрамом закрылась с глухим стуком, и мир сузился до неё. София. Её тепло в моих руках, её дыхание, её запах — живой, настоящий, не сон. Я прижимал её к себе, чувствуя, как дрожат пальцы, как сердце колотится, будто хочет вырваться из груди. Она была здесь. Жива. Но разум отказывался верить. Я видел огонь, обугленную машину, слышал слова копов, чувствовал, как мир рушится. А теперь она стояла передо мной, её глаза блестели, слёзы катились по щекам, и я не знал, как удержать это всё — радость, ярость, неверие — в одной клетке, которую звал своим телом.

Я отстранился, держа её лицо в ладонях, вглядываясь в каждую черту, как будто искал подвох. Её губы дрожали, но она улыбалась — та самая дерзкая, острая, как лезвие, улыбка, от которой я когда-то потерял голову. Я хотел кричать, хотел спросить, почему мне не сказали, почему Шрам молчал, почему она позволила мне думать, что её нет. Но слова застревали, как ржавые гвозди в горле. Вместо этого я притянул её ближе, зарываясь пальцами в её волосы, вдыхая её, как воздух после года в клетке.

— Почему… — вырвалось наконец, голос хриплый, будто не мой. — Почему ты не дала знать? Я… я думал, ты сгорела, Соф. Я каждый день… — Я замолчал, чувствуя, как гнев вспыхивает, как угли, но тут же гаснет под её взглядом. Она была здесь. Жива. Это было важнее.

— Я не могла, — прошептала она, её пальцы скользнули по моей щеке, по щетине, по шраму, который я заработал в одном из боёв. — Шрам сказал, что это убьёт нас обоих. Дмитрий… его люди… я должна была оставаться мёртвой. Ради тебя. Ради нас.

Я сжал её плечи, слишком сильно, наверное, потому что она поморщилась, но не отстранилась. Гнев кипел, но не к ней — к Шраму, к этому миру, к клетке, которая держала меня. И всё же радость была сильнее. Она была как пожар, сжигающий всё — боль, тьму, пустоту. Я прижал её к себе снова, чувствуя, как её сердце бьётся в такт с моим, как её тепло проникает в меня, возвращая к жизни. Я не верил. Не мог поверить. Но её дыхание, её пальцы, её запах — они были реальнее, чем всё, что я знал за этот год.

— Ты жива, — пробормотал я, уткнувшись в её шею, вдыхая её запах — морская соль, цветы, что-то неуловимо её. — Ты жива, Соф.

Она хмыкнула, её голос дрогнул, но в нём была сталь:

— А ты думал, я так просто сдамся?

Я рассмеялся, хрипло, почти болезненно, и отстранился, чтобы снова увидеть её глаза. Они горели — не страхом, не слабостью, а той же дерзкой, неукротимой силой, которая влюбила меня в неё. Но в них была и тень — усталость, боль, которую она прятала за этой улыбкой. Я хотел спросить, что она пережила, где была, как жила, но слова казались лишними. Она была здесь. Это было всё, что имело значение.