— Зачем ты здесь, Ковал? — спросил он вдруг, его голос был тихим, но цепким. — Ты не зэк. Не по тебе эта клетка.

Я стиснул зубы. Вопрос резанул, как нож. Зачем я здесь? Ради неё. Ради Софии. Но она мертва. А я сижу, дерусь, жду, пока время не сожрёт меня.

— Долги, — сказал я, глядя в пол. — И ошибки.

Он хмыкнул, его глаза сузились.

— Любовь — это не ошибка. Это проклятье.

Я замер, чувствуя, как кровь стынет. Он знал. Как? Я не говорил никому. Не здесь. Но его глаза — старые, мутные, но острые, как иглы — видели насквозь.

— Откуда знаешь? — спросил я, голос хриплый.

— Вижу, — сказал он, кашлянув. — Ты двигаешься, как зверь в клетке. Но не ради себя. Ради кого-то. Кто она?

Я сжал кулаки, ногти впились в ладони. София. Её имя жгло, как раскалённое железо. Я не хотел говорить. Не мог. Но его взгляд, его голос — они тянули слова из меня, как крюк.

— София, — выдохнул я. — Она… была всем. Но её убили.

Дед молчал, его глаза потемнели. Он кашлянул, вытер кровь с губ рукавом.

— Убили, говоришь? — спросил он, его голос был тише, но в нём была сталь. — Отомстил?

Я покачал головой, чувствуя, как гнев и боль смешиваются, как яд.

— Не успел.

Дед смотрел на меня, его лицо было неподвижным, но в глазах мелькнуло что-то. Не жалость. Понимание.

— Ты спас меня, Ковал. Я не забываю долгов. Спроси, чего хочешь. Могу помочь.

Я прищурился, не понимая. Зачем? Он старик, больной, сидит пожизненно. Что он может?

— Воскрешать людей умеешь?

Его глаза потемнели, он кашлянул, но не отвёл взгляд.

— Нет, — сказал он. — Это не в моей власти.

— А больше мне просить и не о чем.

Дед молчал, его лицо было неподвижным, но в глазах мелькнуло что-то. Боль. Он знал, о чём я говорю.

— Расскажи, — сказал он тихо. — Кто она была?

Я сжал кулаки, чувствуя, как слова рвутся наружу, как кровь из раны. Я не хотел говорить. Но начал. Рассказал о ней. О её дерзкой улыбке, о том, как она танцевала, как будто весь мир принадлежал ей. О том, как она смотрела на меня, как будто я был кем-то большим, чем просто боец с разбитыми кулаками. О том, как она боролась за свою компанию, за свою жизнь. О том, как я подвёл её. Как не успел сказать, что люблю.

Дед слушал, не перебивая. Его кашель затих, как будто он забыл о нём. Когда я закончил, он долго молчал, глядя в пол.

— Ты не виноват, — сказал он наконец, его голос был хриплым, но твёрдым. — Она знала, за что борется. И ты боролся за неё. Это не ошибка. Это жизнь.

Я покачал головой, гнев вспыхнул снова.

— Жизнь? Это клетка, Дед. Я сижу здесь, а она… она мертва. А он… он всё ещё дышит.

Он посмотрел на меня, его глаза блестели, как угли.

— Назови имя — сказал он.

— Дмитрий Романов,

Дед кивнул, его губы сжались в тонкую линию.

— Слышал о таком. Я не забываю долгов, Ковал, — сказал он. — Ты спас меня. Я не бог, не могу вернуть твою девчонку. Но я могу кое-что сделать.

— Что? — спросил я, не веря. Ты же…

Он поднял руку, останавливая меня.

— Не спрашивай. Просто знай — я держу слово. А теперь иди. И держись подальше от Лысого. Он не простит.

Я смотрел на него, пытаясь понять. Кто он? Что он может? Старик, больной, с пожизненным сроком. Но в его голосе, в его глазах было что-то. Не просто слова. Сила. Я кивнул, не зная, что сказать.

— Спасибо, — выдавил я, вставая.

Он хмыкнул, его кашель вернулся, слабый, но живой.

— Тебе спасибо,Ковал.

Я вышел из камеры, шаги гулко отдавались в коридоре. Крысы исчезли, утащив своего дружка. Охрана так и не появилась — может, Лысый их подкупил, может, они просто спали. Я вернулся и лёг, глядя в потолок. Дед. Его слова. Его взгляд. Что-то в нём было. Не просто старик. Не просто зэк. Но я не знал, что. И не хотел знать.

— Как ты это сделал? — мой голос дрожал, как тонкая струна, готовая лопнуть. Я сидела на диване в доме у реки, сжимая телефон так, что пальцы побелели. Шрам стоял у камина, его массивная фигура казалась высеченной из камня, шрам на лице дёрнулся, когда он повернулся ко мне.

— Это и не я, — ответил он, голос хриплый, но спокойный, как будто он говорил о погоде. — У меня много связей, Соф, но туда, куда его поместили, у меня не было хода. Ни одного. Я искал, но… — он покачал головой, глядя в огонь. — И вот узнаю, что его порешили. И не только его, но и всех его прихвостней.

Я сглотнула, чувствуя, как холод пробирает до костей. Дмитрий. Мёртв. Его люди — тоже. Это было слишком… чисто. Слишком внезапно.

— Так он не только нам дорогу перешёл, — сказала я, пытаясь сложить кусочки пазла в голове. — Кому-то ещё он сильно насолил.

Шрам кивнул, его глаза потемнели, как будто он видел что-то, чего мне знать не полагалось.

— Тоже так думал. Пока на меня не вышли… кое-какие люди. Очень нехорошие. Очень опасные, — он помолчал, его пальцы сжали спинку кресла. — Они знали, что ты жива. И просили передать кое-что.

Я замерла, сердце пропустило удар.

— Что? — голос был едва слышен, как шёпот ветра за окном.

— Дед долг выплатил, — сказал Шрам, глядя мне в глаза. — Живите долго и счастливо.

Я нахмурилась, в голове закрутился вихрь вопросов.

— Кто такой Дед? — спросила я, чувствуя, как горло сжимается.

Шрам хмыкнул, его шрам дёрнулся, как будто он пытался сдержать горькую усмешку.

— Так и знал, что ты не в курсе, — сказал он, отводя взгляд. — Но всё же надеялся, что Ромка тут ни при чём.

Я вскочила, кровь застучала в висках.

— Это он? — голос сорвался, я шагнула к Шраму, мои руки дрожали. — Рома? Он что-то сделал?

Шрам вздохнул, его плечи опустились, как будто он нёс груз, который только что сбросил.

— Дед… он сел пожизненно двадцать лет назад. Сам сдался, по какой-то причине. Но остался… — он замялся, подбирая слова, — самым влиятельным в наших кругах. Даже за решёткой. Недавно он умер. И сидел он по соседству с Ромкой. Так что я уверен — это он.

Я стояла, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Дед. Какой-то старик, которого я никогда не знала. Пожизненный срок. Влияние. И Рома. Мой Рома, который думал, что я мертва, который дрался в клетке, чтобы не сломаться. Он сделал это? Убрал Дмитрия? Ради меня?

— Как… — начала я, но голос сорвался. — Как он мог? Он же… он же не такой.

Шрам посмотрел на меня, его взгляд был тяжёлым, но в нём мелькнуло что-то мягкое, почти отцовское.

— Ромка — боец, Соф. И он любил тебя. Любит. Если Дед что-то сделал, то только потому, что Ромка его попросил. Или заставил. Не знаю, как. Но Дед… он не просто старик. Он был легендой. И если он сказал, что долг выплачен, значит, дело закрыто.

Я опустилась обратно на диван, чувствуя, как слёзы жгут глаза, но я не дала им пролиться. Рома. Он всё ещё боролся за меня, даже думая, что я мертва. Я сжала кулаки, ногти впились в ладони. Я должна его увидеть. Должна сказать. Должна жить.

Жизнь начала налаживаться медленно, как река, пробивающаяся сквозь лёд. Шрам приезжал реже, но его новости были как кислород. Дмитрий мёртв, его люди исчезли, угроза растворилась, как дым. Я всё ещё была призраком для мира, но этот призрак начал дышать. Я работала из тени, подписывая документы через Шрама, запуская новые проекты, возвращая «Романов Групп» к жизни. Акции росли, пресса пела о «чуде возрождения», называя Владимира Борисова — Шрама — гением. Я читала эти заголовки и усмехалась. Гений был здесь, в этом доме у реки, с ноутбуком и чашкой холодного кофе.

Лёлька приезжала чаще, её розовые пряди сменились фиолетовыми, а смех стал громче. Она тащила меня в жизнь, как спасатель, вытаскивающий утопающего.

— Хватит прятаться, Соф, — говорила она, разливая вино. — Ты жива. Пора миру это узнать.

Я знала, что она права. Шрам тоже говорил, что путь свободен. Но я медлила. Страх всё ещё цеплялся за меня, как тень. Но однажды утром, стоя у окна, глядя на реку, я решила. Хватит. Я вернусь. Заберу свою компанию. И увижу его.