Я подхватил её, прижимая к себе, и она рассмеялась — низко, гортанно, как будто знала, что победила. Мы рухнули на диван, стряшул с нее штаны, её кожа под моими пальцами была как шёлк, горячим и живым. Она потянула меня за собой, её губы снова нашли мои, поцелуй стал глубже, почти отчаянным. Её руки скользили по моей спине, ногти слегка царапали кожу, и каждый её жест был точным, уверенным, как будто она знала, как довести меня до края.

Я отстранился, чтобы вдохнуть, но она не дала мне времени, девушка прижалась ко мне грудью, её дыхание обжигало. — Не думай, — шепнула она, её губы скользнули по моей скуле, вниз к шее, а руки уже тянули ремень моих брюк. — Просто будь со мной.

Виски горел в венах, её запах — смесь духов и её собственной кожи — затягивал, как водоворот. Я сдался. Моя рука скользнула между ее ног, пальцы нашли мягкую нежную плоть. Её тело задрожло и она выгнулась навстречу, её губы снова нашли мои, и поцелуй стал медленнее, но глубже, как будто она хотела растворить меня в себе.

Она сняля рубашку, обнажая кожу, которая светилась в тусклом свете лампочки. Я провёл пальцами по её ключице, вниз, к изгибу талии, и она тихо выдохнула, её глаза не отрывались от моих, полные желания и вызова. Она толкнула меня на спину, оказавшись сверху, её волосы упали мне на лицо, и она улыбнулась — той самой улыбкой, которая обещала беду. Её движения были уверенными, ритмичными, как танец, в котором она вела. Я сжал её бёдра, позволяя ей задавать темп, и каждый её вздох, каждое движение её тела утягивало меня глубже в этот пожар..

Время растворилось в её тепле, в её ритме, в её дерзости. Она была мастером, а я был её добычей — на эту ночь, в этом заброшенном доме, где всё, что имело значение, было её кожей под моими руками, её дыханием на моей шее, её телом, которое двигалось в идеальном согласии с моим.

Я проснулась от слабого света, пробивавшегося сквозь щель в старых занавесках. Голова гудела, как после слишком долгой вечеринки, а тело казалось тяжёлым, будто я провела ночь на ринге, а не на продавленном диване в этой богом забытой халупе. Его грудь под моей щекой поднималась и опускалась ровно, тепло его кожи просачивалось сквозь мою рубашку, и я вдруг поняла, где я. И с кем. Чёрт. Роман.

Я замерла, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить его. Сердце стучало, как барабан, и в голове эхом отдавалась одна мысль: «Какая же я идиотка». Зачем я это сделала? Зачем напилась, зачем полезла к нему, зная, что он — ходячая проблема с секретами, которые могут нас обоих угробить? Вчера я была как ураган, сметающий всё на своём пути, — виски, его взгляд, моя злость и страх после стрельбы. Я хотела утопить это всё в нём, в его тепле, в его силе. И я добилась своего. Но сейчас, в холодном утреннем свете, я чувствовала себя так, будто переступила черту, которую сама же нарисовала. Это была ошибка. Огромная, дурацкая ошибка.

Я осторожно приподняла голову, стараясь не потревожить его. Его рука всё ещё лежала на моей талии, тяжёлая, но тёплая, как якорь, не дающий мне сбежать от собственных мыслей. Я посмотрела на него, и что-то внутри меня дрогнуло. Чёрт возьми, он был красив. Даже сейчас, с растрёпанной тёмной чёлкой, упавшей на лоб, с лёгкой щетиной, которая делала его лицо ещё резче, он выглядел как человек, который мог бы сломать мир голыми руками. Его скулы были острыми, как будто высеченными из камня, а губы — чуть приоткрытые, мягкие, несмотря на всю его суровость. Я вспомнила, как эти губы касались моих, как они горели, требовательные и жадные, и моё тело невольно отозвалось теплом, которое я тут же попыталась задавить.

Его грудь, на которой я лежала, была твёрдой, как будто выкованной из стали. Шрамы — старые, едва заметные, и свежая повязка на плече — напоминали о том, через что он прошёл. Я провела взглядом по его рукам, сильным, с выпирающими венами, которые я вчера сжимала, когда он притягивал меня к себе. Его кожа была тёплой, чуть шершавой, и я вдруг поймала себя на том, что хочу снова коснуться её, провести пальцами по этим линиям, узнать, какие ещё истории рассказывают его шрамы. Господи, София, возьми себя в руки.

Я медленно вдохнула, пытаясь прогнать это чувство. Он был телохранителем. Человеком с прошлым, которое он не хотел мне открывать. С Аней — кем бы она ни была, этой тенью, которая мелькала в его глазах, когда он думал, что я не смотрю. И всё же, глядя на него сейчас, спящего, уязвимого, я не могла не признать, что он зацепил меня. Не просто как мужчина, а как кто-то, кто, несмотря на все свои стены, видел меня. Не принцессу, не наследницу, не ту, что играет в клубах, а меня — настоящую, с моими страхами, с моей злостью, с моим огнём.

Я осторожно отстранилась, стараясь не разбудить его, и села на краю дивана. Моя рубашка была мятой, волосы спутались, и я чувствовала себя разбитой, но в то же время живой. Вчера ночью я была в своей стихии — я знала, как его завести, как сломать его стены, как сделать так, чтобы он забыл обо всём, кроме меня. Но теперь, в тишине, я понимала, что хочу большего. Не просто виски и страсть на этом чёртовом диване, где пружины впивались в спину. Я хотела его — но в другой обстановке, где мы могли бы не торопиться, где я могла бы изучить каждый его шрам, каждую линию его тела, где мы могли бы быть просто собой, без угроз, без Шрама, без этого проклятого сейфа.

Я представила, как это могло бы быть. Просторная кровать с мягкими простынями, тёплый свет лампы, его руки, которые не спешат, а исследуют меня медленно, как будто у нас есть всё время мира. Его губы, которые не просто целуют, а говорят что-то без слов, его дыхание, которое смешивается с моим. Я хотела увидеть его глаза, когда он не прячется за своей бронёй, хотела почувствовать его тепло без привкуса виски и отчаяния. Я хотела, чтобы это было не просто вспышкой, а чем-то настоящим. И от этой мысли я снова почувствовала себя идиоткой — потому что он не мой, и я не его, и всё это может закончиться пулей, как вчера.

Он пошевелился, и я вздрогнула, возвращаясь в реальность. Его ресницы дрогнули, но он не проснулся, только пробормотал что-то во сне, и его рука, лежавшая на диване, слегка сжалась, как будто искала меня. Я улыбнулась, несмотря на всё. Может, я и идиотка, но в эту секунду мне было плевать. Я хотела его снова. Не так, как вчера, а медленно, нежно, в месте, где мы могли бы забыть о мире, который хочет нас раздавить.

Я встала, чувствуя, как холодный пол обжигает босые ноги, и подошла к окну. Поля за дачей были пустыми, но я знала, что где-то там, в тени, прячется Шрам, или кто-то ещё, кто хочет нас достать. Я обернулась, бросив взгляд на Романа. Он всё ещё спал, его грудь поднималась ровно, и я поняла, что не отступлю. Не от него, не от правды, не от этой войны. Я найду этот чёртов сейф, я узнаю, что скрывает бабушка, и я заставлю Романа быть честным со мной. А потом… потом я хочу эту ночь снова, но на моих условиях. В постели, где нет места спешке, где я могу узнать его по-настоящему.

Я все еще стояла у окна, когда услышала, как Роман зашевелился на диване. Его дыхание изменилось — уже не ровное, как во сне, а резкое, как будто он мгновенно включился в реальность. Я не обернулась, но чувствовала его взгляд на своей спине, словно он пытался понять, что я думаю. Как будто это так просто. Я сама не знала, что думать — то ли броситься к нему и повторить всё, что было ночью, то ли влепить ему пощёчину за то, что он заставляет меня чувствовать себя такой… уязвимой.

Он кашлянул, и я услышала, как скрипнули пружины дивана, когда он сел.

— Доброе утро, — сказал он, его голос был хриплым, но таким спокойным, будто мы просто коллеги, обсуждающие погоду, а не два человека, которые вчера чуть не разнесли этот чёртов домик своей страстью. Я стиснула зубы, подавляя желание обернуться и закатить глаза. Серьёзно, Роман? Доброе утро? Как будто ничего не было?

— Утро, — ответила я, не поворачиваясь, мой голос был холоднее, чем я планировала. — Ты всегда так просыпаешься? Как будто мир не рушится вокруг?