— Ты наконец почувствовала... — она запнулась, — ну, я про секс.

— Секс был, но... чёрт, я не могу вспомнить, почувствовала ли что-то, — я покачала головой, слова жгли горло. — Просто всё было таким... приятным, что ли. Само осознание того, что он целует меня, касается... Всё это приносило удовольствие.

Лёлька смотрела на меня, её брови приподнялись, но она не смеялась. Она понимала.

— Похоже он тот самый.

— Да, но я незнаю, чувствует ли он тоже самое ко мне.

— Уверена, скоро все закончится и тогда ты пойдешь к нему и все узнаешь.

— Уж, поверь, в этот раз он не отмолчится.

Телефон, который мне выдал Шрам, на экстренный случай, завибрировал. Взяв и открыв сообщение, я застыла.

— Что такое? — спросиал плдруга заметив мое состояние.

Я ответила не сразу.

— Дмитрий мертв — произнесла еле слышно, дрожащим голосом. — И Шрам нашел остальных. Всех.

Тишина. Слишком тихо. Камера спала, храп раздавался, как гул мотора, кто-то бормотал во сне. Я лежал, глядя в потолок, когда услышал шаги. Лёгкие, крадущиеся, не как у охраны. Кто-то двигался по коридору, где свет ламп едва пробивался сквозь решётки. Я сел, мышцы напряглись, как струны. В тюрьме тишина — это тревога. Тишина — это нож в темноте.

Дверь камеры скрипнула. Не наша, соседняя. Я прищурился, вглядываясь в полумрак. Тени двигались — две, нет, три. Быстрые, как крысы. Я знал этих ребят. «Крысы» — так их звали за глаза. Банда Лысого, мелкие шестёрки, которые работали на одного из местных «авторитетов». Лысый был не из главных, но ядовитый, как гадюка. Его люди промышляли крысятничеством — воровали посылки, выбивали долги, резали тех, кто не платил. Обычно они не лезли к тем, кто мог дать сдачи. Но этой ночью что-то пошло не так.

Я сполз, босые ноги коснулись холодного пола. В камере было тихо, но я чувствовал — что-то назревает. Шёпот из соседней камеры, приглушённый, но резкий, как шипение змеи. Потом — глухой удар, будто кулак врезался в тело. Сдавленный стон. Я сжал кулаки, кровь застучала в висках. Не моё дело. Не лезь, Рома. Досиди тихо. Но что-то внутри, та часть, которая всё ещё помнила её голос — «Ты не такой, как они», — не дала мне лечь обратно.

Я шагнул к решётке, прижался к ней, вглядываясь в коридор. Тени двигались. Трое. Один держал что-то блестящее — нож, самодельный, из заточенной ложки. Двое других прижимали кого-то к стене. Я не видел лица, но слышал хрип — слабый, старческий. Это был Дед. Все звали его так. Старик, лет под семьдесят, худой, как скелет, с седыми волосами, которые торчали, как проволока. Он сидел пожизненно, никто точно не знал, за что. Ходили слухи — то ли за убийство какого-то большого шишки в девяностых, то ли за аферы с миллионами. Дед не говорил, а спрашивать в тюрьме — плохая идея. Но он был тихим. Безобидным. Всегда сидел в углу, читал потрёпанные книги, кашлял так, что, казалось, лёгкие вылетят. Лысый его недолюбливал, но до сих пор не трогал. Видимо, время пришло.

— Где бабки, старый? — шипел один из Крыс, голос высокий, как у подростка. — Знаем, тебе посылку передали. Делись, или кишки выпустим.

Дед что-то пробормотал, но я не расслышал. Удар. Ещё один. Хрип стал громче, надрывнее. Я сжал решётку, металл впился в ладони. Не моё дело. Не лезь. Но ноги уже двигались. Я знал этот коридор. Знал, где спит охрана, знал, что камеры в этом блоке сломаны с прошлой недели. Лысый выбрал момент. Чёрт.

Я постучал по решётке, тихо, но резко. Сосед по камере, здоровяк по кличке Борода, приоткрыл один глаз.

— Чё тебе? — пробормотал он, не вставая.

— Крысы Деда мочат, — шепнул я. — Надо вмешаться.

Борода фыркнул, повернулся на бок.

— Не твоя забота, Ковал. Спи.

Я стиснул зубы. Борода был прав. Но я не мог. Дед был никем — просто старик, который кашлял и читал. Но он был слабым. А я… я не мог смотреть, как слабых бьют. Не после неё. Не после Малого.

Я схватил ботинок, сунул в него кусок мыла — старый трюк, чтобы добавить веса. Не нож, но сойдёт. Дверь камеры была открыта — охрана иногда «забывала» закрывать на ночь, за определённую плату. Я выскользнул в коридор, двигаясь бесшумно, как тень. Сердце колотилось, но разум был холодным. Я знал, что делаю. И знал, что это глупо.

Крысы были в соседней камере. Дед сидел на полу, прижавшись к стене, его лицо было в крови, очки разбиты. Один из Крыс, мелкий, с татуировкой паука на шее, держал его за ворот, другой размахивал заточкой перед его лицом. Третий стоял у входа, на стрёме, но смотрел в другую сторону. Ошибка.

Я шагнул вперёд, ботинок с мылом в руке. Третий обернулся, но поздно — я врезал ему в висок, он рухнул, как мешок, даже не пикнув. Двое других замерли, их глаза расширились. Дед поднял взгляд, его лицо было серым, но в глазах мелькнуло что-то — не страх, а удивление.

— Ковал? — выдохнул тот, что с ножом, его голос дрогнул. — Ты чё творишь?

— Отойди от старика, — сказал я, голос низкий, спокойный, но внутри всё кипело. — Или я тебе череп раскрою.

Мелкий с татуировкой рассмеялся, но смех был нервным.

— Ты один, Ковал. А нас двое. И у меня заточка.

Я шагнул ближе, ботинок качнулся в руке, как маятник.

— Попробуй.

Тот, что с заточкой, бросился вперёд, лезвие сверкнуло. Я уклонился, поймал его запястье, вывернул, пока не хрустнуло. Он заорал, нож упал. Я врезал ему ботинком в живот, он согнулся, хватая воздух. Мелкий рванулся ко мне, но я был быстрее — поймал его за шею, впечатал лицом в стену. Хруст, кровь брызнула, он осел, хрипя. Дед смотрел, не шевелясь, его глаза блестели в полумраке.

— Ты цел? — спросил я, переводя дыхание. Адреналин всё ещё гудел в крови, но я держал себя в руках.

Дед кивнул, его кашель был сухим, как треск веток.

— Жив, — прохрипел он, вытирая кровь с лица. — Зачем полез, Ковал?

Я пожал плечами, бросая ботинок на пол. Двое Крыс корчились, третий всё ещё был в отключке.

— Не люблю, когда слабых бьют.

Он посмотрел на меня, его глаза, мутные от возраста, были острыми, как лезвия.

— Ты не из таких, — сказал он, его голос был слабым, но твёрдым. — Иди. Пока охрана не привалила.

Я покачал головой, помогая ему встать. Он был лёгким, как ребёнок, кости торчали под тонкой кожей. Я довёл его до нар, он сел, тяжело дыша. Крысы начали шевелиться, но я знал — они не полезут. Не сегодня.

— Лысый не простит, — сказал Дед, глядя в пол. — Это его люди.

— Плевать, — ответил я, вытирая кровь с кулаков о штаны. — Пусть попробует.

Он хмыкнул, его кашель перешёл в смех, слабый, но живой.

— Слышал о тебе, Ковал. Боец. Но глупый. Зачем за меня впрягся? Я никто.

Я посмотрел на него. Дед. Все звали его так, но никто не знал его настоящего имени. Ходили байки — он был кем-то в девяностых. Может, боссом, может, киллером. Говорили, что он провернул аферу с нефтью, обчистил какого-то олигарха, а потом сдал своих, чтобы спасти шкуру. Другие шептались, что он убил федерала, который копал под его семью. Правда или нет — никто не знал. Дед не говорил. Он просто сидел, читал, кашлял. Но в его глазах было что-то. Не страх, не слабость. Что-то, что заставляло Лысого держаться подальше. До сегодняшнего дня.

— Ты не никто, — сказал я, садясь напротив. — Лысый не просто так на тебя наехал. Что он хотел?

Дед пожал плечами, его пальцы дрожали, но он сжал их в кулак.

— Посылка, — сказал он. — Дочка прислала. Книги, лекарства. Они думали, там бабки.

— Дочка? — я прищурился. Никто не знал, что у Деда есть семья.

Он кивнул, его взгляд ушёл в пол.

— Она не знает, кто я. Думает, я мелкий вор. Пишет иногда. Присылает книги. — Он кашлянул, его лицо скривилось от боли. — Лысый думал, там что-то ценное. Дурак.

Я молчал. Дед был болен. Лёгкие, говорили. Может, туберкулёз, может, что похуже. Он не жаловался, но каждый кашель звучал, как приговор. И всё равно он держался. Не ломался.