Дом был старым, деревянным, с потёртым полом и скрипящими окнами. Шрам привёз меня сюда ночью, под покровом темноты, как контрабанду. Река текла в ста метрах, её шёпот был единственным звуком, кроме треска дров в камине. Лес окружал, как стена, — ни дорог, ни соседей, ни шума города. Только я, мои мысли и тень Ромы, которая не отпускала. Я хотела кричать, бить стены, бежать в город, ворваться в офис «Романов Групп» и забрать то, что моё. Но Шрам был прав. Дмитрий, даже в клетке, был змеёй. Его люди могли быть где угодно.

Суд был через шесть месяцев. Я узнала об этом от Шрама, который приезжал раз в неделю, привозил еду, новости, иногда — взгляд, полный вины. Он не хотел, чтобы я ехала.

— Ты с ума сошла, — рычал он, его шрам дёрнулся, когда я сказала, что поеду. — Тебя увидят, и всё, конец.

— Я должна, — ответила я, голос был твёрдым, но внутри всё дрожало. — Я должна его увидеть. Хотя бы раз.

Он смотрел на меня, как на ребёнка, который не понимает, во что лезет. Но я не отступила. Я научилась быть сталью, даже если внутри всё трещало, как старое дерево. В итоге он выдохнул, покачал головой и сказал:

— Маскируйся. И ни звука. Если кто-то узнает, я тебя не спасу.

Я надела светлый парик, тёмные очки, шарф, закрывающий пол-лица. Одежда — мешковатая, не моя, как будто с чужого плеча. Я смотрелась в зеркало и не узнавала себя. Тень. Призрак. Но это было неважно. Я должна была увидеть его. Убедиться, что он жив. Что он всё ещё борется.

Зал суда был холодным, как склеп. Я сидела в последнем ряду, сгорбившись, пряча лицо под шарфом. Сердце билось так, будто хотело вырваться. Когда его ввели, я задохнулась. Рома. Он был худее, чем я помнила, щёки впали, под глазами — тени, но его глаза… Они были такими же — тёмными, горящими, как угли. Наручники звякнули, когда он сел, и я сжала кулаки, чтобы не закричать. Хотела подбежать, обнять, сказать, что я жива, что я здесь, что я люблю его. Но я не могла. Шрам сидел впереди, его плечи были напряжены, как у зверя перед прыжком. Он знал, что я здесь, но не оглядывался. Он предупреждал: ни звука.

Прокурор говорил о «хладнокровии», о «мести». Я смотрела на Рому, чувствуя, как слёзы жгут глаза, но я не дала им пролиться. Он не смотрел в зал, его взгляд был прикован к трещине в полу, как будто там была вся его жизнь. Адвокат, говорил о самообороне, о героизме, но Рома казалось не слушал. Я видела, как его челюсть сжимается, как пальцы стискивают край стола. Он был один. Один в своей боли. И я не могла к нему подойти.

Когда судья объявила приговор — два года, с учётом СИЗО — я почувствовала, облегчение. Полтора года, осталось совсем немного.

В коридоре, когда его уводили, он увидел Шрама. Я затаила дыхание, прячась за колонной. Его голос, хриплый, полный боли, резанул, как нож:

— Ты знал. Ты знал, что она умрёт.

Я закрыла рот рукой, чтобы не закричать. Он думал, что я мертва. Его глаза, полные ярости и отчаяния, жгли меня, даже на расстоянии. Шрам покачал головой, его голос был твёрдым.

— Я сделал, что обещал. Дмитрий сгниёт. А ты… держись, Ромка. И не делай глупостей. Полтора года — это фигня. Прошу, ради неё.

Рома сжал кулаки, наручники звякнули, и я видела, как его плечи дрожат. Он отвернулся, и его увели. Я стояла, чувствуя, как слёзы текут по щекам, но я не вытирала их. Я хотела бежать за ним, кричать, что я жива, но ноги были, как свинец. Шрам оглянулся, его взгляд нашёл меня в толпе, и он покачал головой, как будто говоря: «Не смей». Я кивнула, сглатывая слёзы, и ушла, растворяясь в толпе.

Жизнь в доме у реки была как сон, в котором ты не можешь проснуться. Дни сливались в одно серое пятно. Утро — кофе, горький, как мои мысли. День — ноутбук, где я читала отчёты о компании, которые Шрам присылал по зашифрованному каналу. Ночь — вино и тишина, где я боролась с желанием всё бросить и побежать в город. Шрам настоял, чтобы я не выходила. Ни звонков, ни писем, ни соцсетей. Я была мёртвой для мира, и это убивало меня.

Компания. Моя компания. После ареста Дмитрия акции рухнули, инвесторы разбежались, как крысы. Но я не могла позволить ей умереть. Это было всё, что осталось от отца. От меня. Я сказала Шраму, что нужно выкупить акции, пока они на дне. Он смотрел на меня, как на сумасшедшую.

— Ты понимаешь, что это значит? — рычал он, его шрам дёрнулся. — Мне придётся встать во главе. Я, чёрт возьми, не бизнесмен.

— А я — бизнесмен, — ответила я, глядя ему в глаза. — Ты будешь лицом. Я буду мозгом.

Он ворчал, ругался, говорил, что это безумие, но согласился. У Шрама были связи, деньги, которые он скопил за годы в тени. Он выкупил акции через подставных лиц, стал номинальным главой «Романов Групп». В новостях его называли Владимиром Борисовым — имя, которое он выбрал, чтобы не светиться. Я видела репортажи, где он, в строгом костюме, с холодным взглядом, давал интервью. Он ненавидел это, я знала. Но делал. Ради меня. Ради Ромы.

Я работала из тени. Ноутбук, телефон, зашифрованные каналы — это был мой мир. Я анализировала отчёты, подписывала документы через Шрама, искала новых инвесторов, запускала проекты. Компания начала оживать. Акции росли, заводы гудели, пресса пела о «возрождении империи». Но каждый заголовок был как нож. Это была моя компания, но я не могла её коснуться. Не могла выйти и сказать: «Я здесь».

Лёлька приезжала раз в месяц. Шрам не хотел, но я настояла. Без неё я бы свихнулась. Она привозила вино, новости, смех, который был как глоток воздуха. Однажды, в ноябре, когда река покрылась тонким льдом, мы сидели у камина, бутылка пино нуар была наполовину пуста. Лёлька, как всегда, болтала без умолку, её волосы, теперь с розовыми прядями, блестели в свете огня.

— Слушай, Соф, — сказала она, крутя бокал в руках, — ты как монашка в изгнании. Когда ты уже вернёшься к жизни? Это же не дело, сидеть тут, как в гробу.

Я смотрела на огонь, чувствуя, как гнев и боль поднимаются, как волна.

— Я не могу, — сказала, голос был тихим, но дрожал. — Если я вылезу, они найдут меня. Ты видела, что Дмитрий сделал. Он в тюрьме, но его люди… — Я замолчала, сжимая бокал так, что он чуть не треснул.

Она вздохнула, её глаза, обычно такие лёгкие, потемнели.

— Я знаю. Но, Соф, ты же не можешь вечно прятаться. А Рома… — Она замялась, глядя на меня. — Он бы не хотел, чтобы ты так жила.

Его имя было как удар. Я поставила бокал, чувствуя, как слёзы жгут глаза.

— Не говори о нём, — прошептала я, голос сорвался. — Ты не понимаешь. Я была на суде. Видела его. Он… он кричал на Шрама, обвинял его, что тот знал, что я умру. Он думает, что я мертва, Лёль. Понимаешь? Он думает, что я сгорела в той машине. И я… я не могла даже подойти. Не могла сказать ему. — Я задохнулась, слёзы хлынули, и я не остановила их. — Я хотела обнять его, сказать, что я жива, что я люблю его, но Шрам… он сказал, что это убьёт нас обоих.

Лёлька молчала, её рука легла на мою, тёплая, но я не чувствовала тепла. Только боль.

— Ты правда любишь его?

Я кивнула, вытирая слёзы.

— Извини за мои слова, но это так на тебя не похоже, — сказала она, её голос был мягким, но в нём была тень удивления.

— Сама в шоке, — усмехнулась, глядя на неё. — Столько лет этих бесполезных связей, а появился тот, кто, казалось бы, мне совсем не подходит, и я поплыла.