Удар. Машина преследователей врезалась в нас сзади. Внедорожник затрясло, водитель выругался, пытаясь удержать руль, но мы уже скользили. Скрежет металла, визг шин, и мир перевернулся. Машина кувыркнулась, стекла разлетелись, как хрусталь, и я закричала, чувствуя, как моё тело швыряет, как тряпку. Мы врезались во что-то — дерево, столб, я не знала. Боль пронзила плечо, голову, всё тело. Запах бензина заполнил воздух, звон в ушах заглушал всё. Я лежала, придавленная чем-то тяжёлым, не понимая, где верх, где низ. Катя была рядом, её рука всё ещё сжимала мою, но я не видела её лица. Кровь. Она была повсюду — на моих руках, на сиденье, на её одежде.

Где-то снаружи послышались шаги. Тяжёлые, уверенные. Двери машин хлопнули, голоса — низкие, злые — приближались. Я пыталась пошевелиться, но тело не слушалось. Павел не двигался, его голова свисала на грудь. Водитель молчал. Я слышала, как кто-то выкрикнул приказ, но слова тонули в гуле в ушах. Фары ослепляли, тени двигались, как призраки. Ром, подумала я, и слёзы жгли глаза. Найди меня. Пожалуйста. Мир потемнел, и я не знала, закрыла ли я глаза или тьма поглотила всё.

Ночь была холодной, как сталь, и такой же острой. Я припарковался в тени, в полукилометре от дома Романовых, где деревья скрывали машину от случайных глаз. Часы показывали 01:47. Пересменка охраны прошла, и у меня было меньше двух часов до следующего окна в системе безопасности — пяти секунд, когда она перезагружается. Флешка Малого горела в кармане, как уголь, напоминая, зачем я здесь. За правду. За Малого. За Софию. Я сжал руль, чувствуя, как пульс бьёт в висках. Тот звонок — голос, угрожавший Софии, — не выходил из головы. Время утекало, как песок, и я знал: если я ошибусь, она заплатит за это.

Рюкзак с инструментами лежал на пассажирском сиденье. Я проверил всё ещё раз: пистолеты с глушителями, нож, дымовые гранаты, отмычки, фонарик. Плечо ныло, повязка промокла, но я затянул её сильнее, стиснув зубы. Боль была просто шумом. Я вышел из машины, сливаясь с темнотой, и двинулся к дому, держась теней. Задний двор был моей целью — там меньше камер, и Малой отметил слепую зону у кухонного входа.

Перелез через забор, низкий, но увитый колючим плющом, который царапал руки. Приземлился мягко, прижавшись к стене дома. Камера над чёрным ходом была повёрнута, как и сказал Малой, оставляя узкий коридор тени. Я достал отмычки, чувствуя, как пот стекает по спине. Замок на двери был старым, но упрямым. Пальцы двигались быстро, почти на автомате — уроки Малого всё ещё жили во мне. Щёлк. Замок поддался через сорок секунд. Я затаил дыхание, прислушиваясь. Тишина. Только далёкий гул генератора где-то в подвале. Я проскользнул внутрь, закрыв дверь за собой.

Кухня была тёмной, пахло специями и металлом. Я включил фонарик, направив узкий луч на пол, чтобы не задеть окна. План дома, который я выучил наизусть, вёл меня к подвалу. Узел системы безопасности был там, замаскированный под кладовку. Я двигался бесшумно, каждый шаг отдавался в груди, как удар молота. Лестница в подвал была узкой, деревянной, скрипела под ногами, но я знал, как распределять вес, чтобы не выдать себя. Внизу было холодно, сыро, запах плесени забивал ноздри. Я нашёл дверь — ржавую, с облупившейся краской. Отмычки снова пошли в ход. Двадцать секунд. Дверь открылась.

Внутри был хаос проводов и мигающих панелей. Главный узел системы. Я взглянул на часы: 01:58. Окно перезагрузки через минуту. Я достал маленькое устройство, которое Малой когда-то собрал для таких дел — простой глушитель, способный на пять секунд заморозить сигнал. Я подключил его к панели, отсчитывая секунды. Сердце колотилось, как барабан. Пять, четыре, три, два, один. Панель мигнула, экран погас, и я услышал лёгкий щелчок — система отключилась. Пять секунд. Я выдернул устройство и выскользнул из комнаты, закрыв дверь. Путь наверх был свободен.

Кабинет старухи находился на третьем этаже. Я двигался по тёмным коридорам, мимо портретов, чьи глаза, казалось, следили за мной. Мраморные полы отражали слабый свет луны, пробивавшийся через занавески. Я держал пистолет в руке, палец на спусковом крючке, готовый к любому шороху. Голос из того звонка — «Оставь это, или София не доживёт до утра» — эхом звучал в голове. Я стиснул зубы, прогоняя страх. Не время.

Кабинет был за тяжёлой дубовой дверью. Замок — электронный, но я его взломал без проблем. Внутри пахло старыми книгами и виски. Я нашёл фальшивую панель за книжным шкафом, как было указано на схеме. Сейф. Старый, но крепкий, с кодовым замком. Ввёл код. Щелчок. Сейф открылся. Внутри лежали папки, несколько конвертов и стопка документов. Я не стал читать — времени не было. Чувство, что стены сжимаются, что кто-то дышит мне в затылок, не отпускало. Я достал телефон, включил камеру и начал фотографировать всё подряд: страницы, письма, списки. Пальцы дрожали, но я заставлял себя двигаться быстро. Фото, ещё фото. Я отправил их Шраму через зашифрованное приложение, которое он мне дал. «Получи. Разберись с этим», — написал я, не вдаваясь в детали. Время утекало.

— Руки за голову, Роман. Медленно.

Я замер. Кровь застыла в венах. Пистолет всё ещё был в моей руке, но я знал, что не успею. Поднял руки, чувствуя, как дуло упирается мне в затылок. Холод металла был как ожог. Кто-то вырвал пистолет из моей руки, затем нож с пояса. Рюкзак сорвали с плеча, и я услышал, как он падает на пол. Меня толкнули в кресло у стола, кожа сиденья скрипнула под весом. Свет вспыхнул, ослепляя. Я прищурился, пытаясь разглядеть фигуры в комнате. Их было двое — здоровые, в чёрных куртках, лица как каменные маски. Один держал мой пистолет, другой — автомат, направленный на меня.

И тогда я услышал шаги. Лёгкие, уверенные, с едва уловимым стуком трости. Дверь кабинета открылась шире, и вошла она. Елизавета Петровна. Её глаза, холодные, как зимнее море, смотрели на меня с лёгкой улыбкой, которая была острее любого ножа. Она была одета в тёмный шёлковый халат, волосы собраны в тугой пучок, но в её осанке не было ни капли слабости. Она выглядела так, будто ждала меня всю ночь.

— Роман, — сказала она, её голос был мягким, почти ласковым, но от него мороз пробирал по коже. — Ты так предсказуем. Как только София спросила о сейфе, я всё поняла. Она пыталась быть осторожной, но она слишком молода. А ты… ты был её инструментом.

Я стиснул зубы, чувствуя, как гнев закипает, но дуло автомата у виска держало меня на месте.

— Если ты знала, почему не убрала бумаги? — спросил я, мой голос был хриплым, но я смотрел ей прямо в глаза.

Она рассмеялась — коротко, сухо, как треск льда.

— Зачем? Ты всё равно не вынес бы их отсюда. И, честно говоря, я хотела, чтобы ты их увидел. Хотела, чтобы ты понял, насколько глубоко ты увяз, прежде чем я с тобой разберусь.

Её слова резанули, как нож. Она играла со мной. Всё это время. Я сжал кулаки, кожа кресла скрипнула под пальцами.

— Ты так сильно хотела отомстить Шраму, что решилась убить собственного внука? — выплюнул я.

Её улыбка исчезла, глаза сузились.

— Внук? — она почти выплюнула это слово. — Этот выродок не был мне внуком. Его мать, эта потаскуха, нагуляла его где-то и выдала за ребёнка моего сына. Я пыталась сказать ему правду, показать доказательства, но он не слушал. Он любил её. Слепой дурак. — Она сделала паузу, её пальцы сжали трость так, что побелели костяшки. — Я не могла позволить, чтобы этот ублюдок унаследовал хоть что-то. Он был пятном на нашей семье.

Я почувствовал, как кровь стынет.

— А София? — спросил я, стараясь держать голос ровным. — За что ты её ненавидишь? Она твоя внучка. Твоя кровь.

Елизавета посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на боль.

— Ненавижу? Нет, Роман. Я люблю Софию. Она — всё, что у меня осталось. Я никогда не причиню ей вреда. Она не виновата в том, что происходит. — Она замолчала, её взгляд стал острым, как лезвие. — Но она слишком доверчива. И такая упрямая.