Взгляд упал на телевизор напротив кровати. Старый, с потёртым корпусом, покрытый пылью, но пульт лежал на тумбочке, словно ждал. Я потянулась к нему, игнорируя вспышку боли в рёбрах, пальцы дрожали, но я нажала кнопку. Экран мигнул, ожил с шипением. Канал новостей. Ведущая, с идеальной укладкой и голосом, холодным, как лёд, говорила быстро, её слова падали, как камни. Я прищурилась, пытаясь поймать смысл сквозь гул в голове. Имя. Дмитрий Романов. Оно ударило, как выстрел. Я замерла, дыхание застряло в горле.

— …задержан минувшей ночью в результате спецоперации на заброшенном складе на окраине города, — её голос был ровным, но резал, как бритва. — Романов, один из ключевых акционеров компании «Романов Групп», обвиняется в организации заказных убийств, отмывании денег и связях с криминальными структурами. Среди его предполагаемых жертв — Елизавета Петровна Романова, его мать и основательница империи Романовых, а также пемяница, София Романова, наследница компании.

На экране замелькали кадры. Склад, окружённый машинами с мигалками. Фигуры в чёрной форме ОМОНа, их автоматы блестели в свете фар. Дмитрий. Его вели в наручниках, лицо разбито, кровь запеклась на скуле, глаза — как у змеи, холодные, но сломленные. Я сжала простыню, ногти впились в ткань. Он. Это он. Он убил бабушку. Хотел убить меня. Гнев вспыхнул, но тут же потух, когда камера показала другое. Тело. Накрытое простынёй. На носилках. ОМОН вокруг, кто-то отдавал приказы, но я не слышала. Только видела. Простыня, белая, с пятнами крови. Тело. Неподвижное.

Рома.

Мир рухнул. Сердце остановилось, воздух исчез из лёгких. Я задохнулась, пальцы сжали пульт так, что он треснул. Нет. Нет. Не он. Не может быть. Его лицо вспыхнуло в памяти — тёмные глаза, тёплые, как угли, его хриплый голос, его «прощай». Он ушёл ради меня. И теперь… Я почувствовала, как слёзы жгут щёки, горячие, неудержимые. Рома. Ты не мог. Простыня. Кровь. Она заполнила экран, как яд, и я не могла отвести взгляд. Это был он. Я знала. Чувствовала.

— Нет, — прошептала я, голос сорвался в хрип. — Нет, Ром, пожалуйста…

Ведущая продолжала, её голос пробивался сквозь звон в ушах.

— Империя Романовых осталась без руководства. После гибели Елизаветы Петровны и Софии Романовой в автокатастрофе, компания оказалась в центре внимания. Акции резко упали, инвесторы в панике. Вопрос, кому перейдёт управление «Романов Групп», остаётся открытым. Эксперты опасаются, что без сильного лидера компания может не пережить этот кризис.

Моя смерть. Они всё ещё думают, что я мертва. Катя. Шрам. Их план. Но это не имело значения. Рома. Простыня. Кровь. Я смотрела на экран, чувствуя, как мир сжимается до точки. Он сделал это. Остановил их. Но заплатил за это. Я закрыла глаза, слёзы текли по щекам, но я не вытирала их. Не было сил. Не было ничего, кроме боли, которая разрывала грудь.

Дверь скрипнула. Я вздрогнула, пульт выпал из рук, ударился о пол. Шрам. Его массивная фигура заполнила дверной проём, шрам на лице дёрнулся, как живой. Он выглядел измотанным, куртка мятая, под глазами — тёмные тени, но в его взгляде была искра. Живая. Я смотрела на него, не дыша, боясь спросить. Боясь услышать.

— Уже видела? — спросил он, его голос был низким, хриплым, но в нём была странная лёгкость, как будто он сбросил тонну с плеч.

Я сглотнула, горло сжалось, как будто кто-то затянул петлю.

— Рома… — мой голос дрожал, слёзы душили. — Это был он? На носилках… это он?

Шрам замер, его глаза сузились. Он шагнул ближе, его рука легла на спинку кровати, тяжёлая, но не угрожающая.

— Нет, — сказал он, его голос был твёрдым, но мягким, как будто он боялся меня сломать. — Это не он. Роман жив.

Я задохнулась, слёзы хлынули, но теперь они были другими — не отчаяние, а облегчение, острое, как нож. Жив. Он жив. Я сжала простыню, пытаясь унять дрожь в руках.

— Где он? — спросила я, голос был хриплым, но я смотрела ему в глаза. — Ты видел его?

Шрам кивнул, он как будто хотел улыбнуться, но не мог.

— Его взяли. Вместе с Дмитрием. Порешил двоих, но он жив, Софи. И я вытащу его.

Я смотрела на него, чувствуя, как сердце бьётся, как будто хочет вырваться из груди. Жив. Рома жив. Но в наручниках. Из-за меня. Из-за этой проклятой компании.

— Дмитрий… — начала я, кивая на телевизор, где всё ещё мелькали кадры.

Шрам кивнул, прислонившись к стене.

— Флешка. Там всё — контракты, счета, доказательства. Дмитрий организовал нападение на тебя, на Катю. Убил свою мать. Хотел забрать компанию. Но теперь он в клетке. И не выберется, уж я об этом позабочусь.

— Хорошо. — я выдохнула с облегчением, хотя и понимала о чем он говорит — Если нужны будут деньги...

— Нет, — перебил он, его голос был резким, как удар. — Ничего не нужно. Не опускайся до уровня твоей бабки. Ты выше и лучше их. А за Ромку не волнуйся, я присмотрю за ним там.

— Там? — я замерла, сердце сжалось. — Его посадят?

Шрам рассмеялся, хрипло, почти жестоко.

— Они, конечно, были уродами, но никто его по головке не погладит за убийство. Присядет, как миленький.

— Не смешно, — процедила я сквозь зубы, гнев вспыхнул, как спичка. — Он не виноват.

Шрам посмотрел на меня, его глаза сузились, но в них мелькнуло что-то, похожее на уважение.

— Единственное, чем ты можешь ему помочь, — это нанять хорошего адвоката. Если присудят самооборону, будет хорошо.

Я сжала кулаки, ногти впились в ладони. Адвокат. Самооборона. Слова звучали, как приговор, но я цеплялась за них, как за спасательный круг. Рома жив. Это было главное. Но в наручниках. Из-за меня. Из-за компании. Я посмотрела на телевизор, где всё ещё мелькали кадры: Дмитрий в наручниках, склад, мигалки. Компания. Моя компания. Я не дам ей рухнуть. И я не дам Роме сгнить в клетке.

— Я найду адвоката, — сказала я, голос был тихим, но твёрдым, как сталь. — Лучшего. И я вытащу его. А компания… — я сделала паузу, чувствуя, как решимость вытесняет страх. — Она моя. Я не позволю ей развалиться. Не позволю Дмитрию победить, даже из тюрьмы.

Шрам кивнул, уголок его рта дёрнулся в почти улыбке.

— Вот и отлично— сказал он.

Я кивнула, сглатывая слёзы. Боль в рёбрах была ничем по сравнению с огнём в груди. Я не слабая. Не сломаюсь. Я вспомнила Романа — его взгляд, его руки, его голос, когда он сказал, что сделает всё, чтобы защитить меня. Теперь моя очередь.

— Найди мне адвоката, — сказала я, глядя Шраму в глаза. — Самого лучшего. Деньги не проблема.

. — Договорились, — сказал он. — Отдыхай. Я вернусь с именами.

Он повернулся и вышел, его шаги затихли в коридоре. Я осталась одна, глядя на телевизор, где кадры новостей сменились рекламой. Дмитрий в клетке. Рома жив, но в беде. Компания на краю пропасти. Я сжала кулаки, чувствуя, как боль становится частью меня. Рома. Я вытащу тебя. И я не дам им сломать нас. Никому.

Три месяца. Девяносто два дня. Две тысячи двести восемь часов. Я считал их, пока стены камеры не начали смыкаться, как челюсти. СИЗО пахло сыростью, потом и ржавым металлом. Свет — тусклый, как надежда, лился из лампы под потолком, мигая, будто насмехаясь. Я сидел на нарах, глядя на трещину в бетоне, которая напоминала её лицо. Видимо схожу с ума. София. Её глаза, её голос, её тепло. Всё, что я потерял. Всё, что я не спас.

Они сказали, что она мертва. Автокатастрофа. Огонь. Ничего не осталось. Я не верил. Не хотел. Но видел кадры по телевизору в комнате допросов — обугленный остов машины.