Я кричал тогда, бил кулаками по столу, пока наручники не впились в запястья. Они молчали, копы, только смотрели, как на зверя. Шрам не пришёл. Никто не пришёл. Я остался один, с её именем в голове, с её тенью в каждом углу. Она была всем. Моим светом. Моим смыслом. А я подвёл её. Не успел. Флешка, Дмитрий, правда — всё это стоило её жизни. Моей жизни.

Дни тянулись, как цепи. Допросы, адвокаты, бумаги. Я не слушал. Всё, что я делал — ради неё, ради того, чтобы Дмитрий сгнил за свои грехи.

Адвокат, которого мне дали, был скользким типом с тонкими губами и дорогим костюмом. Он говорил о самообороне, о смягчающих обстоятельствах, о том, что я «герой», разоблачивший Дмитрия. Герой. Я смеялся ему в лицо, пока горло не саднило. Герой не теряет того, кого любит. Герой не сидит в клетке, считая трещины на стене. Он твердил, что я могу выйти, если суд признает самооборону. Я не верил. Не хотел. Без неё ничего не имело смысла.

Суд назначили через три месяца. Девяносто два дня ада, где каждый вдох был пропитан её отсутствием. Я не знал, что будет дальше, и не хотел знать. Но когда меня вывели из камеры, заковали в наручники и повели в зал суда, что-то внутри шевельнулось.

Зал суда был холодным, несмотря на лето. Деревянные скамьи, запах старой бумаги и пота. Судья — женщина с лицом, высеченным из камня, смотрела на меня, как на экспонат. Прокурор, лысеющий мужик, расписывал мои «преступления». Убийство. Незаконное хранение оружия. Участие в перестрелке на складе. Он говорил о «хладнокровии», о «мести». Прокурор требовал семь лет. Семь лет без неё. Я почти смеялся. Какая разница — семь или семьдесят?

Мой адвокат встал, его голос дрожал, но он старался. Самооборона. Провокация. Дмитрий угрожал мне, угрожал ей. Флешка, доказательства, спасение невинных. Он говорил о том, как я рисковал, чтобы остановить монстра. Я не слушал. Слова были пустыми, как эта клетка, в которой я сидел. Судья молчала, её ручка царапала бумагу, как когти. Зал затих.

Когда судья заговорила, её голос был, как молот.

— Кравцов Роман Юрьевич, — сказала она, и я поднял взгляд. — Учитывая обстоятельства дела, показания свидетелей и предоставленные доказательства, суд признаёт вас виновным в непредумышленном убийстве в состоянии необходимой обороны. Приговор — два года лишения свободы с учётом времени, проведённого в СИЗО.

Два года. Я выдохнул, но не почувствовал облегчения. Адвокат хлопнул меня по плечу, шепнул что-то о «хорошем исходе». Я не ответил. Зал зашумел, кто-то говорил о Дмитрии, о его пожизненном сроке, о крахе компании Романовых. Я не слушал. Это всё не имело значение.

Меня увели, наручники звякнули, как цепи. В коридоре я увидел Шрама. Он стоял у стены, его шрам дёрнулся, когда он посмотрел на меня. Я остановился, конвоир рявкнул, но я не двинулся.

— Ты знал, — сказал я, голос хриплый. — Ты знал, что она умрёт.

Шрам покачал головой.

— Я сделал, что обещал, — сказал он. — Дмитрий сгниёт. А ты… держись, Ромка. И не делай глупостей. Полтора года это фигня. Прошу, ради неё.

Я сжал кулаки, чувствуя, как наручники впиваются в кожу. Ради неё. Но её нет. Я отвернулся, и меня повели дальше, в темноту, где не было её света. Два года. Я выживу. Но без неё это не жизнь. Это просто время.

Колония встретила знакомым запахом сырого бетона и звоном железных дверей. Серые стены, серые лица, серое небо за решёткой. Первые недели я был тенью — молчал, смотрел в пол, ждал, когда время сожрёт меня. Но время не торопилось. Оно тянулось, как цепи, тяжёлое, ржавое. Я старался не думать о ней. Каждый раз, когда её лицо всплывало в памяти, я сжимал кулаки, пока суставы не хрустели. Нельзя. Нельзя тонуть. Она бы не хотела.

Тюрьма — это не стены, это люди. Глаза, которые ищут слабость. Я не дал им шанса. Первый, кто полез, получил кулаком в челюсть. Второй — локтем в рёбра. После третьего меня оставили в покое. А потом начали уважать. Не словами, а взглядами. Молчаливым кивком, когда я проходил мимо. Я не искал этого, но так работает этот мир. Сила или ничего.

Бои начались через пару месяцев. Подпольные, в заброшенном складе на территории зоны. Зэки, охрана, даже пара офицеров — все знали, но молчали. Ставки, крики, запах крови. Я дрался не ради денег или славы. Дрался, чтобы заглушить пустоту. Удар в челюсть, хруст костей, боль в кулаках — это было реально. Это держало меня на плаву. Я выигрывал. Не всегда чисто, но всегда жёстко. Кличка «Ковал» прилипла быстро. Кто-то звал меня авторитетом, но я не был им. Я был просто тенью, которая била, чтобы не сломаться.

Телевизор в общей комнате гудел, как старый улей. Иногда я смотрел новости, когда не мог отвернуться. «Романов Групп» мелькала в заголовках. Компания, которую Дмитрий хотел захапать, которая стоила ей жизни. Сначала говорили о крахе — акции в пропасти, инвесторы бегут. Но потом что-то изменилось. Новости сменили тон. «Возрождение империи Романовых», — вещала ведущая с фальшивой улыбкой. Акции росли, проекты запускались, заводы гудели. Имя всплыло — Владимир Борисов. Новый руководитель. Я напрягся, вглядываясь в экран. Фотографии не было. Кто он? Не Романов. Не из их круга. Видимо, выкупил, подумал я. Пусть. Это больше не мой мир. Но каждый репортаж о компании был как нож в груди. Она должна была быть там. София. Её компания.

Время шло. Дни складывались в недели, недели — в месяцы. Полгода позади. Бои продолжались, я дрался, выигрывал, но не чувствовал победы. Только усталость. Ковал был тенью, которая двигалась по инерции. Шрам не появлялся. Писем не было. Адвокат приходил раз, говорил о досрочном, но я отмахнулся. Досрочное, срок, свобода — слова без смысла.

Однажды ночью, после очередного боя, я лежал, глядя в потолок. Кулаки саднили, кровь запеклась на костяшках. В голове мелькнул её голос. «Держись, Рома». Я сжал зубы, прогоняя его. Нельзя думать. Нельзя. Но тень её лица осталась, как выжженный след. Полгода. Ещё год.

Год. Двенадцать месяцев. Триста шестьдесят пять дней. Я считала их, как узник, выцарапывающий отметки на стене. Только вместо стены у меня был вид на реку — мутную, холодную, текущую медленно, как моё время. Дом, в который Шрам меня поселил, стоял на отшибе, окружённый лесом, густым и молчаливым, как страж. Сосны тянулись к небу, их хвоя шепталась на ветру, но этот шёпот не приносил покоя. Он напоминал мне о тишине, которая душила. О Роме. О том, что я жива, но для мира — мертва.

Шрам явился через неделю после больницы, его шрам дёрнулся, когда он увидел, как я стою у окна, сжимая телефон, который так и не зазвонил. Его голос был, как всегда, низким, хриплым.

— Дмитрий ещё в игре, — сказал он, не глядя мне в глаза. — Он в тюрьме, но его люди всё ещё рыщут. Если ты вылезешь, они тебя найдут. Ты должна сидеть тихо. Пока я не разберусь.

Я хотела кричать, бросить в него чем-нибудь, сказать, что мне плевать, что я хочу выйти, объявить всем, что я жива, забрать свою компанию, свою жизнь. Но его глаза — тёмные, как колодец, — остановили меня. В них была правда. И страх. Не за себя — за меня. За Рому. Я сжала кулаки, ногти впились в ладони, но я кивнула.

— Сколько? — спросила я, голос дрожал, но я держалась.

— Не знаю. Но я постараюсь решить все как можно скорее — Он замолчал, как будто хотел добавить что-то, но не стал. — Я найду способ добраться до него. Но тебе нельзя светиться. И подругу свою предупреди, что бы молчала.

Лёлька. Она была единственной, кто знал, что я жива, кроме Шрама и Кати. Но Катя… Катя сбежала. Она собрала вещи, пока я лежала в больнице, и уехала в Италию. Её «смерть» в аварии стала удобным прикрытием. Она не попрощалась. Не написала. Просто исчезла, оставив мне только горький привкус предательства. Я не винила её — она всегда была волком-одиночкой, но всё равно жгло. Она выбрала свободу. А я осталась в клетке.