Я почувствовал, как внутри всё сжимается. Она не знала. Не знала, что Дмитрий, хочет убрать Софию. Или знала, но делала вид? Я не успел спросить. Вместо этого я пошёл ва-банк.

— А мой отец? — сказал я, чувствуя, как голос дрожит от ярости. — За что ты его убила? Он просто искал правду.

Её лицо окаменело, но глаза вспыхнули.

— Твой отец был ищейкой, которая сунула нос туда, куда не следовало. Он копал подо мной, под моей семьёй, под моим делом. Он нашёл старые контракты, связи, которые могли всё разрушить. Я не могла этого допустить. — Она наклонилась ближе, её голос стал тише, но от этого ещё страшнее. — Я доверилась Шраму. Этому грёбаному дилетанту. Он должен был сделать всё чисто — убрать твоего отца, не оставив следов. Но он облажался. Авария… Моя Лена. — Её голос дрогнул, но она тут же выпрямилась, сталь вернулась в её взгляд. — Шрам заплатит за это.

Я смотрел на неё, чувствуя, как гнев и боль смешиваются в груди, как яд. Она убила моего отца. Из-за неё погибла мать Софии. И она сидела здесь, в своём кабинете, с этой улыбкой, будто всё это было просто шахматной партией. — Ты чудовище, — сказал я тихо, но каждое слово было как удар.

Она только улыбнулась шире, её глаза блестели, как у хищника.

— Может быть. Но ты, Роман, ты здесь. И ты проиграл. — Она махнула рукой, и один из охранников шагнул ближе, его автомат всё ещё смотрел мне в грудь. — А теперь скажи, где София? Я знаю, ты спрятал её. И поверь, я найду её. Но будет лучше, если ты мне поможешь.

Я стиснул зубы, чувствуя, как время сжимается, как стены этого проклятого дома давят на меня.

— Если скажу, где она, её тут же убьют, — процедил я сквозь зубы, глядя ей в глаза.

Елизавета прищурилась, её улыбка стала ещё холоднее.

— Шрам её не тронет. Я не позволю.

Я не смог сдержаться. Смех вырвался из меня — резкий, горький, почти безумный. — Шрам? — я покачал головой, чувствуя, как гнев перекрывает страх. — Шрам её и не пытался убить, ты…

Я не успел договорить.

Дверь кабинета с треском распахнулась, и в комнату ворвались люди в чёрных масках, с автоматами наперевес. Выстрелы разорвали тишину, как гром. Охранники Елизаветы даже не успели поднять оружие — их тела дёрнулись, как марионетки, и рухнули на пол, кровь растекалась по мрамору, как чёрная тушь. Я инстинктивно пригнулся, сердце заколотилось, но ни одна пуля не коснулась меня. И её.

Елизавета стояла неподвижно, её глаза расширились, трость задрожала в руке.

Шаги. Тяжёлые, уверенные. В кабинет вошёл Дмитрий. Его лицо было спокойным, но глаза горели чем-то тёмным, почти безумным. В руке он держал пистолет, нацеленный на мать. Елизавета ахнула, её голос дрогнул.

— Дмитрий… что ты…

— Нет, мама, — перебил он, его голос был холодным, как сталь. — Роман прав. Шрам тут ни при чём.

Она шагнула назад, её рука сжала трость, но в глазах мелькнул страх — впервые я видел её такой.

— За что? — прошептала она, её голос дрожал, но в нём ещё была сталь. — За что, сын?

Дмитрий усмехнулся, но в его улыбке не было тепла.

— За то, что по праву моё. Компания. Всё, что ты отдала этой девчонке и её отцу. Всё, что должно было быть моим. — Он сделал шаг ближе, его пистолет не дрогнул. — А это… — он кивнул на неё, — это за моего сына.

Елизавета не успела ответить.

Выстрел был громким, как раскат грома. Её тело дёрнулось, кровь брызнула на шёлковый халат, и она рухнула. Я смотрел, не в силах пошевелиться, как её глаза, всё ещё полные неверия, застыли, глядя в потолок.

Дмитрий повернулся ко мне. Попытался встать, но он оказался быстрее. Удар рукояткой пистолета пришёлся по затылку, и мир взорвался болью. Тьма хлынула, как волна, поглощая всё — её тело, кровь, кабинет, мой гнев. Последнее, что я услышал, был его голос, далёкий, как эхо.

— Пакуй его, уходим.

И всё исчезло.

Тьма. Она была густой, липкой, как смола, обволакивала меня, тянула вниз. Боль пульсировала где-то в голове, в плече, в рёбрах, но я не могла понять, где именно. Всё смешалось. Запах бензина, крови, жжёной резины. Я пыталась открыть глаза, но веки были тяжёлыми, как камни. Где я? Что… произошло? Выстрелы. Они эхом били в ушах, резкие, как хлысты. Крики. Чей-то голос — низкий, грубый, незнакомый. «Быстрее, тащи её!» Я хотела закричать, но горло сжало, как тисками. Роман… где ты?

Свет. Он мелькнул, как вспышка, и тут же исчез. Я почувствовала, как что-то тянет меня — руки, сильные, грубые, рвут за одежду. Боль пронзила плечо, я задохнулась, пытаясь вдохнуть, но воздух был горячим, едким. Катя. Её голос, хриплый, но твёрдый, пробился сквозь гул в ушах. «София, держись! Слышишь меня?» Я хотела ответить, но язык не слушался. Мир качнулся, и я снова провалилась в темноту.

Я открыла глаза. Или мне показалось? Потолок был серым, с трещинами, по нему скользили блики — красные, синие, как от мигалок. Писк. Ритмичный, высокий, он ввинчивался в голову, как игла. Я пыталась пошевелиться, но тело было чужим, тяжёлым, словно налитым свинцом. Боль вспыхнула в рёбрах, острая, как нож, и я зашипела, хватая ртом воздух. Где я? Машина… авария… фары… Я видела их, как глаза хищников, преследующих нас. Катя. Она была рядом? Я пыталась повернуть голову, но шея не слушалась. Только писк. И блики. И голоса, далёкие, как из-под воды.

— Она жива? — голос Катьки, он дрожал.

— Дышит. Но все плохо, — сказа голос, грубый, мужской, с хрипотцой. Незнакомый. — Надо быстрее, она истекает кровью.

Кровь? Я попыталась поднять руку, коснуться лица, но пальцы наткнулись на что-то липкое, тёплое. Моя кровь? Или… чья-то ещё? Я помню Павла, его голову, свесившуюся на грудь, кровь на сиденье. Водитель… он... Мёртв? Я хотела кричать, но из горла вырвался только хрип.

Тьма снова накрыла меня, как волна.

Свет. Резкий, белый, он бил в глаза, как молния. Я зажмурилась, но он не исчезал, просачивался сквозь веки, выжигая всё. Писк. Он стал громче, ритмичнее, как метроном. Я лежала на чём-то твёрдом, холодном. Кровать? Нет, не кровать. Каталка? Запах — едкий, стерильный, как в больнице. Я попыталась открыть глаза, но веки дрожали, словно их сшили. Боль в рёбрах пульсировала, каждый вдох был, как удар. Плечо горело, будто кто-то вонзил в него раскалённый прут. Я застонала, и звук моего голоса показался чужим, слабым.

— София? — голос Кати, близкий, но усталый. — Ты меня слышишь?

Я с трудом повернула голову. Она сидела рядом, её лицо было бледным, с тёмными кругами под глазами. На лбу — повязка, края пропитаны кровью, но уже сухой. Ссадины на щеке и подбородке, как будто её тащили по асфальту. Её глаза, обычно такие твёрдые, были полны чего-то, что я не могла разобрать — страх? Вина? Она сжала мою руку, её пальцы были холодными, но хватка крепкой.

— Кать… — мой голос был хриплым, едва слышным. — Где… мы?

— В больнице, — ответила она тихо, но её взгляд метнулся куда-то в сторону. — Ты… мы попали в аварию. Но ты жива. Это главное.

Я хотела спросить, что случилось, кто напал, но слова застревали в горле. Память вспыхивала обрывками: выстрелы, разбитое стекло, кровь на ковре в доме Кати. Фары за нами. Удар. Я закрыла глаза, чувствуя, как слёзы жгут щёки. Роман. Он оставил меня. Сказал «прощай». Но я не могла перестать думать о нём. Где он? Жив ли?

Я открыла глаза и заметила его. Мужчина стоял у окна, скрестив руки на груди. Высокий, широкоплечий, в потёртой кожаной куртке. Лицо жёсткое, с глубоким шрамом, пересекающим левую щеку от виска до подбородка. Его глаза, тёмные, почти чёрные, смотрели на меня с чем-то, похожим на любопытство. Или жалость. Я вздрогнула, чувствуя, как страх снова сжимает сердце.

— Кто… ты? — прохрипела я, пытаясь сесть, но боль в рёбрах прижала меня обратно к кровати.

Он шагнул ближе, его движения были плавными, но в них чувствовалась угроза, как у хищника.

— Зови меня Шрам, — сказал он, его голос был низким, с лёгкой хрипотцой. — Рад, что ты выкарабкалась, София.