Я посмотрела на Катю, ища ответы. Она кивнула, её губы сжались в тонкую линию. — Мы знакомы, — сказала она, отвечая на мой немой вопрос. — Давно. Я… работала с ним, когда ещё была в игре. Он был связным для тех, кто не хотел светиться. Надёжный. Иногда.

Шрам хмыкнул, но не стал спорить. Он сел на стул у кровати, его куртка скрипнула. Я смотрела на него, пытаясь понять, враг он или друг. Его шрам казался живым, дёргающимся в тусклом свете больничной палаты. Сама палата была маленькой, с облупившейся краской на стенах, запахом антисептика и старого линолеума. Писк монитора, подключённого к моей руке, не умолкал, ввинчиваясь в голову. Трубки капельницы тянулись к моей руке, холодные, как змеи. Я чувствовала, как каждый вдох отзывается болью, как будто рёбра треснули, а кожа на плече натянулась, готовая лопнуть.

— Что… произошло? — спросила я, мой голос дрожал. — Нападение… кто это был?

Катя и Шрам переглянулись. Её лицо напряглось, его — осталось непроницаемым. Он наклонился ближе, его шрам казался ещё глубже в свете лампы.

— Ромка нашёл документы, — начал он, его голос был ровным, но в нём чувствовалась тяжесть. — Он пробрался в дом твоей бабки. Вскрыл сейф. Отправил мне всё, что нашёл. Имена, контракты, доказательства. Всё, что связывает Елизавету Петровну с аварией, где погибли его родители. И... твои.

Я замерла, чувствуя, как сердце пропускает удар.

— Мои родители… — я сглотнула, горло сжалось. — Рома… он знал?

Шрам кивнул.

— Он знал. Его отец, репортёр, копал под твою бабку. Нашёл её грязные дела — отмывание денег, торговля, заказные убийства. Она приказала его убрать. Я… — он замялся, его взгляд на миг стал тяжёлым. — Я был тем, кто это сделал. Но я облажался. И твои родители... Это была ошибка.

Я почувствовала, как слёзы жгут глаза, но гнев пересилил.

— Ошибка? — прошептала я, мой голос дрожал от ярости. — Ты убил моих родителей... и называешь это ошибкой?

Катя сжала мою руку сильнее, её глаза были полны боли.

— Софи, он не врёт. Он пришёл, чтобы помочь. После того, что случилось… он изменился.

Шрам не смотрел на меня, его взгляд был прикован к окну, где тьма за стеклом казалась бесконечной.

— Елизавета хотела уничтожить всех, кто угрожал её империи. Она не остановилась бы ни перед чем. Но Роман… он нашёл доказательства. Отправил их мне. И я сделаю так, чтобы они дошли до тех, кто сможет их использовать.

Я пыталась осмыслить его слова, но боль в теле и хаос в голове мешали.

— А бабушка? — спросила я, чувствуя, как голос ломается. — Она… она знала?

Шрам медленно кивнул.

— Она была в центре всего. Но не одна. Твой дядя, Дмитрий… он тот, кто стоит за нападением на дом Кати. Он хотел убрать тебя. Из-за компании. Он считал, что она должна быть его. Он подкупил людей, организовал всё. Твоя бабка… она не знала, что он зашёл так далеко.

Я задохнулась, слёзы хлынули, но я не могла их остановить. Дмитрий. Мой дядя. Тот, кто улыбался мне на семейных ужинах, кто обещал защищать. Он хотел моей смерти. Я вспомнила его холодные глаза, его фальшивую заботу. Как я могла быть такой слепой?

— Где Роман? — вырвалось у меня, голос сорвался в крик. Я попыталась сесть, но боль в рёбрах прижала меня к кровати, как молот. — Где он? Он… он жив?

Шрам посмотрел на меня, и его глаза потемнели. Он молчал, слишком долго.

— Я не знаю, — наконец сказал он, его голос был тихим, но твёрдым. — Он сделал, что должен. Но где он сейчас… не знаю, но я найду его. Обещаю.

Я хотела кричать, ударить его, заставить сказать правду, но силы покидали меня. Катя сжала мою руку, её пальцы дрожали.

— Софи, он сделал всё, чтобы защитить тебя, — прошептала она. — Он пошёл туда ради тебя.

Я закрыла глаза, чувствуя, как слёзы текут по щекам. Рома. Его «прощай» эхом звучало в голове. Он знал, что может не вернуться. И всё равно пошёл. Я ненавидела его за это. И любила. И ненавидела себя за то, что не остановила его.

— Твоя бабка мертва, — вдруг сказал Шрам, его голос был холодным, как лезвие. — Её убили.

Я открыла глаза, чувствуя, как сердце замирает.

— Кто? — прошептала я, боясь ответа.

Шрам посмотрел на меня, его шрам дёрнулся, как будто живой.

— Это не он, если ты об этом.

Я хотела спросить ещё, но боль и усталость накрыли меня, как волна. Писк монитора стал громче, свет в палате потускнел. Катя что-то говорила, но её голос растворялся в гуле. Рома. Я должна найти тебя. Я должна… Тьма снова потянула меня вниз, и я не сопротивлялась.

Свет пробивался сквозь веки, как тонкая игла. Я открыла глаза. Больница. Белые стены, запах антисептика, писк монитора. Все таки это был не сон.

Огляделась. Одна. Ни Кати, ни Шрама. Только я, кровать и тишина, которая давила, но не душила. Теперь я могла дышать. Не глубоко — рёбра ныли, каждый вдох отдавался болью в груди, — но достаточно, чтобы мысли не путались.

Я лежала, глядя в потолок. Плитки. Белые, с мелкими трещинами. Как моя жизнь. Трещины, которые я не замечала, пока всё не рухнуло. Роман. Его лицо всплыло в памяти — глаза, тёмные, как ночь, но тёплые, как угли. Его голос, хриплый,но такой родной. Он ушёл ради меня. Отдал себя, чтобы я жила.

Сжала кулаки, простыня смялась под пальцами. Боль в плече вспыхнула, но я не шевельнулась. Боль была якорем. Она держала меня здесь, не давала утонуть в гневе или страхе.

Где Катя? Где Шрам? Я повернула голову, медленно, чтобы не потревожить раны. Пустая палата. Столик у кровати, стакан воды, пластиковый, мутный.

Дверь скрипнула. Я напряглась, но это была медсестра. Молодая, с усталыми глазами, но доброй улыбкой.

— Вы очнулись, — сказала она, её голос был мягким, но деловым. — Как себя чувствуете?

— Жива, — ответила я. Мой голос был хриплым, но спокойным. — Где мои друзья?

Она замялась, поправляя капельницу.

— Женщина и мужчина? Они ушли час назад. Сказали, что вернутся. Вам нужно отдыхать.

Я кивнула, но внутри уже знала: я не буду ждать. Катя и Шрам делают, что могут. Но это моя война. Моя боль. Мой Рома. Я посмотрела на свои руки — бледные, с синяками, но они не дрожали. Я знала, что делать. Дмитрий хотел компанию, хотел власти, хотел уничтожить всё, что осталось от моего отца. Но он не получит ничего.

— Можно воды? — спросила я, чтобы она ушла.

Она кивнула, поставила стакан на столик и вышла, тихо закрыв дверь. Я села, игнорируя вспышку боли в рёбрах. Дыхание сбилось, но я заставила себя дышать ровно. Спокойно. Опустила ноги на холодный пол, пальцы коснулись линолеума, и я уже собралась встать, когда дверь снова скрипнула. Шрам. Его массивная фигура заполнила дверной проём, шрам на лице дёрнулся.

— Упрямая девчонка, — прорычал он, шагая ко мне. Его рука легла на моё плечо, твёрдая, как сталь, но не грубая. — В тебя три пули всадили, куда ты собралась?

Я оттолкнула его руку, хотя боль пронзила бок, как нож.

— Не тронь, — огрызнулась, но голос был тише, чем я хотела. — Я не останусь здесь, пока Ромка… — я замолчала, горло сжалось. Его имя жгло, но я не дала себе сорваться. Спокойно. Я должна оставаться спокойной.

Шрам выдохнул, его брови сдвинулись. Он не отступил, но и не давил, просто стоял, как скала, загораживая путь к двери.

— Ты едва жива, София, — сказал он, его голос был ниже, почти мягким, но с той же стальной нотой, что я слышала раньше. — Хочешь помочь ему? Тогда не умри.

Я посмотрела ему в глаза. Тёмные, усталые, но в них была правда.

— Где он? — спросила я, мой голос был ровным, хотя внутри всё кричало. — Ты знаешь больше, чем говоришь. Не ври мне, Шрам.

Он отвёл взгляд, всего на секунду, но этого хватило. Я была права. Он знал. Его челюсть сжалась, шрам дёрнулся, как будто он хотел что-то сказать, но слова застряли.

— Дмитрий, — сказал он наконец, так тихо, что я едва расслышала. — Он забрал его на старый склад. На окраине.

— Тогда чего мы ждём? Поехали.

Шрам посмотрел на меня, его глаза сузились, как у зверя, почуявшего ловушку.