Шрам стоял рядом, его массивная фигура казалась высеченной из камня. Он теребил шрам на лице, хмурился, и я знала, о чём он думает. Как только я узнала о беременности он чуть ли не орал на меня, требуя, чтобы я рассказала Роме. «Соф, это не игрушки! — рычал он, его голос гремел в доме у реки. — Ты не можешь просто взять и вывалить на него такое! Он два года в клетке. Позвони ему, скажи, что беременна, дай подготовиться!» Я тогда только усмехнулась, скрестив руки. «И что, Шрам, по-твоему, я должна по телефону бросить: ‘Привет, Ром, помнишь мы пол года назад перепихнулись, было потрясающе и кстати, у нас будет ребёнок’?» Он стиснул зубы, его шрам дёрнулся. «Это не сюрприз, Соф. Это бомба. Он имеет право знать». Я покачала головой, упрямо глядя ему в глаза. «Я хочу видеть его лицо, Шрам. Хочу, чтобы он узнал, когда выйдет. Это мой выбор». Он выругался, пнул стул, но замолчал. Знал, что меня не переубедить. И всё же, стоя здесь, я чувствовала его взгляд — тяжёлый, осуждающий.

Ворота скрипнули, и моё сердце подпрыгнуло. Он вышел. Мой. Его взгляд нашёл меня, и я увидела, как его лицо меняется — от усталости к шоку. Он заметил мой живот, и я почувствовала, как кровь прилила к щекам. Конечно, заметил. Я хотела сказать что-то дерзкое, как в старые времена, но горло сжалось. А что, если он не готов? Что, если отвернётся? Я шагнула к нему, рука всё ещё на животе, как будто защищая нас от его реакции. «Пожалуйста, Рома, — подумала я, — просто обними меня». Его глаза, полные неверия, скользили по мне, и я видела, как его руки дрожат. Я держалась, улыбка дрожала, но я не сдавалась.

Он бросил сумку на землю и шагнул ко мне, его взгляд остановился на моём животе. — Наш? — спросил он, голос хриплый, как будто он не говорил годами. Я усмехнулась, дерзко, как королева, которой я всегда была.

— А ты думаешь, я просто так пузо наела? — бросила, приподняв бровь.

Его губы дрогнули, и он рассмеялся — хрипло, но так искренне, что моё сердце сжалось от облегчения. Он шагнул ближе, его руки нашли мою талию, осторожно, как будто я была хрупкой. А потом он наклонился и поцеловал меня — жёстко, голодно, как будто хотел убедиться, что я настоящая. Я ответила, прижимаясь к нему, чувствуя, как его тепло прогоняет страх. Он был счастлив. Я знала.

Я отстранилась, всё ещё держа его за плечи, и посмотрела в его глаза. Они горели — не болью, не усталостью, а чем-то новым, живым.

— Это мальчик, — сказала я, моя рука легла на живот, чувствуя, как малыш шевельнулся, как будто соглашаясь. — И хочу назвать его Максим. Ты ведь не против?

Я замолчала, наблюдая за ним. Максим — имя его друга, Малого и моего одноклассника.

Видела, как его глаза потемнели, как он сглотнул, но потом улыбнулся — мягко, тепло, как будто вспоминая.

— Максим, — повторил он, его голос был тихим, но полным силы.

Он положил руку на мой живот, его пальцы дрожали, но были тёплыми.

— Нет, Соф. Совсем не против.

Я улыбнулась, прижимаясь к нему, чувствуя, как его сердце бьётся в такт с моим. Ветер трепал наши волосы, Шрам кашлянул где-то за спиной, но мне было всё равно.

— Твое имя на самом деле Владимир? — вдруг спросил Рома у Шрама.

— Ну да — буркнул он.

— Серьезно? — я отстранилась от любимого и повернулась к нему. — Я думала ты его выдумал.

— Выдумал? Ребят, у меня же есть имя как и у вас, и паспорт есть. Как по твоему вы думали меня зовут?

— Джафар, — произнесла я.

— Фарид, — произнес Рома.

Лицо Шрама изменилось, теперь на нем читалось удивление.

— Да я русский

Рома расхохотался.

— Буду звать тебя, Борисов-Шрам

— Заткнись, — беззлобно огрызнулся Шрам и пошел к машине.

Рома снова повернулся ко мне и прижался к моему лбу.

— Я люблю тебя принцесса.

— И я тебя, вор.