— Я должен был знать, — сказал я, голос стал твёрже, гнев пробился снова. — Шрам… он должен был сказать мне. Я бы…

— Что? — перебила она, её брови приподнялись, но в голосе не было упрёка, только усталое понимание. — Сбежал бы из тюрьмы? Нашёл меня? И что потом, Рома? Нас бы убили. Обоих.

Я стиснул зубы, чувствуя, как правда её слов режет, как нож. Она была права. Но это не делало боль меньше. Я хотел защитить её, спасти, а вместо этого дрался в клетке, считал дни, думал, что потерял её навсегда. А она была жива. И молчала.

— Я хочу быть честной, — сказала она вдруг, её голос стал тише, почти уязвимым. Она отвела взгляд, её пальцы нервно теребили край платья. — Есть кое-что, что ты должен знать.

Я нахмурился, чувствуя, как напряжение возвращается. Её тон, её взгляд — что-то было не так.

— Что? — спросил я, стараясь держать голос ровным, но внутри всё сжалось.

Она глубоко вдохнула, подняла взгляд, и в её глазах была смесь решимости и чего-то ещё — стыда? Страха? Я не мог понять.

— Я… никогда не испытывала оргазм, — выпалила она, её щёки вспыхнули, но она не отвела взгляд. — Ни с кем. Никогда. Все эти парни, все эти ночи… я думала, дело во мне. Что я сломана. Но с тобой… — Она замолчала, её губы дрогнули. — С тобой было по-другому. Я не знаю, что это было, но я чувствовала… больше. Больше, чем просто тело.

Я замер, её слова ударили, как кулак в челюсть. София Романова — дерзкая, уверенная, та, что меняла мужчин, как перчатки, та, что правила миром, как королева, — никогда не знала, что это такое? Я смотрел на неё, пытаясь осмыслить. Все эти годы, все эти лица, тела, ночи в клубах — и ничего? Я был ошеломлён, но не потому, что она была с другими. Это было её прошлое, её выбор. А потому, что она открылась мне. Сейчас. Здесь. В этой комнате, где мы были одни, где не было масок, не было клеток.

— Соф… — начал я, но она перебила, её голос стал резче, как будто она защищалась.

— Я знаю, что ты думаешь. Что я… что у меня было столько парней, что это странно. Я сама так думала. Но я не врала, Рома. Я искала… что-то. Не знаю, что. А потом появился ты, и я… — Она замолчала, её глаза блестели, но она держалась, не позволяя слезам пролиться. — Я просто хочу, чтобы ты знал. Я хочу быть честной. С тобой.

Я смотрел на неё, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Гнев, радость, боль, любовь — всё смешалось, как буря. Она была здесь, жива, открытая, уязвимая, и она выбрала меня, чтобы сказать это. Я шагнул к ней, мои руки нашли её талию, и я подхватил её, одним движением усаживая на деревянный стол. Она ахнула, её глаза расширились, но в них не было страха — только огонь, тот самый, который я любил.

— Ты не сломана, — сказал я, мой голос был низким, почти рычанием. Я прижался к ней, мои руки скользнули по её бёдрам, сжимая ткань платья. — И ты почувствуешь всё, что должна. Я тебе это обещаю.

Её губы дрогнули, но она не ответила — только кивнула, её пальцы вцепились в мои плечи, ногти впились в кожу через рубашку. Я наклонился, мои губы нашли её шею, и я почувствовал, как она дрожит под моими касаниями. Это было не нежно — это было голодно, почти грубо, как будто я хотел доказать ей, себе, миру, что она жива, что она моя. Мои зубы слегка прикусили её кожу, и она выдохнула, её руки потянули меня ближе.

— Рома… — её голос был хриплым, полным желания, и это подожгло меня, как спичка под сухое дерево. Я сжал её бёдра, раздвигая их, прижимаясь ближе, чувствуя её тепло через ткань. Платье задралось, обнажая её кожу, и мои пальцы скользнули выше, к её белью, сдирая его с такой силой, что она ахнула снова.

— Ты моя, — прорычал я, мои губы нашли её, и поцелуй был как бой — жёсткий, требовательный, полный ярости и любви. Она ответила, её язык сплелся с моим, её руки рвали мою рубашку, пуговицы полетели на пол. Я чувствовал её ногти на своей спине, её дыхание, её стоны, и это было всё, что я хотел — она, живая, горящая, моя.

Я отстранился, только чтобы сорвать с неё платье, ткань треснула, но мне было плевать. Она сидела на столе, её грудь вздымалась, глаза горели, губы были припухшими от поцелуев. Я сжал её грудь, мои пальцы нашли её соски, и она выгнулась, её стон был громким, почти криком. Я хотел её всю, хотел, чтобы она чувствовала меня, чтобы забыла всех, кто был до меня, чтобы знала, что она не сломана.

— Рома… пожалуйста… — выдохнула она, её руки потянулись к моим брюкам, пальцы дрожали, но она не остановилась. Я помог ей, сбрасывая одежду, и прижался к ней, чувствуя её кожу, её тепло, её пульс. Мои пальцы скользнули между её бёдер, находя её, горячую, влажную, готовую, и она застонала, её голова запрокинулась, волосы рассыпались по столу.

— Смотри на меня, — сказал я, мой голос был твёрдым, почти приказом. Она открыла глаза, её взгляд был мутным от желания, но она смотрела, и я вошёл в неё, резко, глубоко, чувствуя, как она сжимается вокруг меня. Она вскрикнула, её ногти впились в мои плечи, но она не отстранилась — наоборот, притянула меня ближе, её бёдра двигались навстречу моим.

Это было не нежно. Это было дико, как буря, как бой, где каждый толчок был ударом, каждый её стон — победой. Я держал её за бёдра, мои пальцы оставляли следы на её коже, но она не жаловалась — её глаза горели, её губы шептали моё имя, и я чувствовал, как она отдаётся мне, полностью, без остатка. Я хотел, чтобы она почувствовала всё — каждую искру, каждый удар, каждую волну. Мои движения были быстрыми, грубыми, но она отвечала, её тело извивалось, её стоны становились громче, пока не превратились в крик.

— Рома… я… — она задохнулась, её тело напряглось, и я почувствовал, как она содрогается, как волна накрывает её, как она сжимает меня, её крик эхом отразился от стен. Я не остановился, продолжая двигаться, пока не почувствовал, как моё собственное напряжение лопается, как граната, и я излился в неё, рыча, прижимая её к себе так, будто хотел стать частью её.

Мы замерли, тяжело дыша, её голова лежала на моём плече, мои руки всё ещё сжимали её. Стол под нами скрипнул, но я не отпускал её. Она дрожала, но не от холода — от того, что только что произошло. Я поцеловал её шею, мягко, почти нежно, и она хмыкнула, её голос был слабым, но в нём была её дерзость.

— Это… это было… — она замолчала, пытаясь найти слова.

— Ты почувствовала? — спросил я, отстраняясь, чтобы увидеть её глаза.

Она кивнула, её щёки всё ещё горели, но в её взгляде была новая искра — не просто желание, а что-то глубже.

— Да, — прошептала она. — Впервые. С тобой.

Я улыбнулся, чувствуя, как что-то внутри меня оживает. Она была жива. Она была моей. И я не позволю никому отнять её снова.

— Это только начало, Соф, — сказал я, мои пальцы скользнули по её щеке, убирая прядь волос. — Я покажу тебе всё, что ты пропустила.

Она рассмеялась, хрипло, но искренне, и притянула меня для ещё одного поцелуя. И в этот момент я знал — полгода в клетке, боль, тьма — всё это стоило того, чтобы снова держать её в своих руках.

Я стояла у ворот колонии, ветер трепал подол моего платья, но я не чувствовала холода. То самое платье цвета морской волны, которое я выбрала в тот день, когда ворвалась в его жизнь снова, мягко обнимало мой округлый живот. Я положила руку на него, ощущая лёгкое шевеление внутри — наш ребёнок, мой секрет, который я берегла, как сокровище. Полгода я представляла этот момент: как Рома выйдет, как его тёмные глаза, горящие, как угли, расширятся от удивления, как он замрёт, а потом, может, улыбнётся, обнимет меня, почувствует, что мы теперь не вдвоём. Но в груди шевельнулся страх — а что, если он не обрадуется? Что, если тюрьма забрала у него ту искру, которую я любила? Я сжала кулаки, ногти впились в ладони. Нет, он всё тот же. Мой Рома. Он должен быть счастлив. Я погладила живот, улыбнувшись. «Ты ведь тоже ждёшь папу, да?» — подумала я, чувствуя тепло в груди. Я хотела видеть его реакцию, хотела, чтобы он коснулся меня, нас, чтобы этот момент стал началом чего-то нового.