Рейн перестаёт кружиться. — Я тоже?

Все взрослые обмениваются тревожными взглядами.

— Нет, не с тобой, солнышко, — мягко говорит Обри. — Твой папа никогда не будет с тобой прощаться.

— Никогда, — быстро добавляю я.

Рейн хмурится.

— Я тоже? — повторяет она. — Я тоже скажу «пока» моей маме на небесах?

На этот раз все взрослые буквально поникают от жалости к бедному ребёнку. Обри рассказывала, что они устроили небольшой мемориал для Клаудии здесь, в Прери-Спрингс, через несколько дней после их приезда. Но я сомневаюсь, что Рейн это помнит или вообще тогда понимала, что происходит. Скорее всего, только время и постоянное отсутствие любимой мамочки помогли ей начать осознавать жестокую, холодную правду: мама не на работе. Мама не в магазине. Мамы просто больше нет. Навсегда.

Я глажу Рейн по мягким волосам.

— Конечно, ты можешь попрощаться со своей мамой на небесах, пока мы с тётей Мирандой прощаемся со своей. Думаю, это отличная идея.

— А потом мама вернётся? — с надеждой спрашивает Рейн, глядя на меня.

Мои плечи опускаются вместе с духом.

— Нет, любовь моя. Твоя мама и моя мама на небесах навсегда. Но они всё равно нас любят и всегда за нами присматривают.

— Ох, — грустно говорит Рейн, опуская головку.

— А знаешь, что я думаю? — вмешивается Обри. — Думаю, твоя мама и мамочка папы дружат на небесах. Думаю, они вместе пьют чай, кормят уточек и всё время играют в амбар. Ну, когда не заняты тем, что смотрят на тебя с облачка и хихикают, глядя, как тебе весело здесь, внизу.

Рейн немного думает, потом тихо говорит: — Я лублю маму.

В этих словах нет слёз. Нет истерики. Это просто простое и разрывающее сердце признание факта.

— Я тоже люблю твою маму, — говорит Обри. — Очень-очень.

— И я, — говорю я. — Мы все её любим.

Я никогда раньше так не думал и тем более не говорил этого вслух. Но вдруг понимаю нечто важное: если Рейн кого-то любит, значит, и я люблю. Всё просто.

Шорох шин по гравию привлекает внимание всех; я оборачиваюсь и хлопаю в ладоши от радости. Мой новенький сверкающий грузовик, заказанный в Биллингсе, подъезжает к дому, за ним следует седан.

Подходя к Джо и кладя руку ему на плечо, я слышу, как все вокруг, включая его, спрашивают: — Кто это?

— Нравится новый грузовик, Джо? — спрашиваю я. — Крутой, а?

— Похож на правнука Большой Бетти.

— Так и есть. Та же марка и модель, только новый, блестящий, со всеми наворотами.

— Вкус у тебя хороший. Тебе понравится на нём ездить.

— О, он не для меня, — говорю я с ухмылкой. — Он для тебя, Поп-Поп.

У Джо отвисает челюсть.

— Что?!

— В благодарность за помощь с террасой.

Джо мотает головой, ошеломлённый. — Калеб, нет.

— Я не приму отказ. Ты не взял мои деньги, значит, получишь новенький грузовик, и точка.

— Я не могу… я не могу это принять.

— Чёрт. Значит, придётся отдать его на благотворительность — вернуть я его не могу, да и мне он не нужен.

Я смеюсь, глядя на измученное выражение лица Джо.

— Пойдём, Джо. Давай хотя бы посмотрим его вместе. Ты ведь можешь сделать это для меня, правда?

Джо смотрит на жену, и она едва заметно кивает ему, будто говоря: «Давай».

Пока Джо поудобнее устраивается на костылях, я говорю: — Я бы не закончил эту террасу без тебя. И, что ещё важнее, я бы не понял, как быть хорошим отцом для Рейн, если бы не ты. Так что, по-моему, новый грузовик это самое малое, что я мог сделать.

— Ох, Калеб… — глаза Джо наполняются слезами.

Он тянется ко мне, как малыш, просясь на руки, и я крепко обнимаю его, осторожно, чтобы не сбить с костылей.

— Спасибо тебе огромное, — говорит Джо мне в плечо. — Но я приму грузовик только при одном условии: если ты согласишься забрать Большую Бетти взамен. Обри сказала, что ты обожаешь на ней ездить.

Он не ошибается. Я действительно люблю эту старую махину. В ней я чувствую себя настоящим мужчиной из Монтаны, прямо как мой дед.

— Знаешь что, — говорю я. — Если я в итоге решу оставить этот дом, то с радостью заберу у тебя Большую Бетти. А теперь пойдём. Давай посмотрим на твою новую красавицу.

Я зову Обри:

— Эй-Бомба, сделаешь мне одолжение и оденешь Рейн потеплее для лодки? Это займёт всего пару минут.

Обри выглядит немного подавленной, и я не сразу понимаю почему. Но когда говорит её отец, мне кажется, я начинаю догадываться.

— Ты всё ещё не решил насчёт дома? — спрашивает Джо, пока мы медленно направляемся к грузовику. — Удивительно. Такое ощущение, будто ты здесь как дома.

Этот комментарий застаёт меня врасплох. Но стоит мне взглянуть на Обри, и я вижу, что она думает так же. Как и Барбара.

Серьёзно? У меня не хватает духу сказать им правду, что, если после слушания по опеке я и оставлю дом у озера, он будет всего лишь вторым жильём. Местом для отдыха. Убежищем от моей настоящей жизни в Лос-Анджелесе. Как этот дом вообще может быть чем-то большим, учитывая то, чем я зарабатываю на жизнь?

— Я подожду окончания судебного разбирательства по опеке, прежде чем принимать какие-то окончательные решения о своём будущем, — отвечаю я Джо как раз в тот момент, когда Обри уводит Рейн в дом.

— Наверное, это логично, — говорит Джо.

— Да. Пока что я не чувствую, что могу думать о чём-то, кроме борьбы за Рейн.

— Понял.

Если честно, я понятия не имею, что буду делать, если победа в суде вдруг обернётся для меня потерей Обри. Например, если она решит, что переезд в Лос-Анджелес насовсем не для неё. Я всё это время исходил из того, что именно так она и поступит, если судья даст мне полную опеку. Я принимал как должное, что Обри отложит всё и переедет в мой город.

Но тот взгляд, который она бросила на меня перед тем, как зайти в дом?.. Да. Он ставит мои предположения под сомнение. Напоминает старую истину о том, к чему приводят предположения. И теперь мне вдруг до ужаса страшно, что ценой того, чтобы стать отцом, которого заслуживает Рейн, станет потеря женщины, благодаря которой я вообще смог им стать.

Чёрт.

Сегодня вечером Обри просто огонь.

Впрочем, это справедливое утверждение для любого вечера. Эта женщина атомная бомба. Но сегодня… Иисусе, мать твою. Этот ослепительно горячий минет — это её способ поблагодарить меня за грузовик, который я подарил её отцу сегодня вечером? Если так, я с радостью буду покупать этому мужику по целому автопарку грузовиков каждую неделю. И флот яхт, самолётов и вертолётов в придачу.

Может, Обри так завелась, потому что видела, как я танцевал с Рейн? Если да — я буду танцевать с дочерью под каждую песню на свете, каждую ночь до конца своей жизни.

Я запрокидываю голову на подушку, закидываю предплечье на глаза, пытаясь выдержать это безумное удовольствие, которое дарит мне Обри. Настолько хорошо, что это уже граничит с болью. Меня выбрасывает в какое-то состояние бреда. У этой женщины рот что, имеет личную вендетту против моего члена или как?

По мере того, как рот Обри уносит меня всё выше и выше, меня начинает трясти, словно она применяет ко мне электрошокер. И когда мои громкие стоны грозят разбудить малышку по ту сторону коридора, она протягивает мне подушку, чтобы я прижал её к лицу.

После того разочарованного выражения на лице Обри ранее вечером — того самого, которое появилось, когда её отец удивился моей нерешительности насчёт домика, я думал, что сегодня Обри, возможно, захочет отказаться от секса и поговорить о моём видении будущего.

Но произошло прямо противоположное. Когда Обри пришла ко мне в комнату, она не просто, как обычно, хотела секса — она набросилась на меня, как никогда раньше, и сообщила хорошие новости: она договорилась с Рейн, чтобы та переночевала у моей сестры, тёти Миранды. А это значит, что Обри может остаться в моей постели на всю ночь, впервые за всё время, и ей не придётся тайком возвращаться к Рейн на рассвете.