Если визит пройдёт хорошо, возможно, мы сможем обсудить изменение нашего контракта, чтобы включить регулярные встречи со мной. Честно говоря, я чувствую огромное сожаление и вину из-за…

Я резко перестаю печатать. Что я вообще делаю? Вполне возможно, что этот визит лишь подтвердит мою первоначальную догадку, что ребёнку лучше без меня. Вздохнув, я удаляю последний незаконченный абзац и начинаю писать снова.

Чтобы было ясно: я не пытаюсь изменить наше финансовое соглашение. Независимо ни от чего, эти тридцать тысяч будут поступать на твой счёт каждый месяц до тех пор, пока нашему ребёнку не исполнится восемнадцать. Я лишь прошу тебя проявить ко мне милосердие в ближайшие месяцы. Моя мама — лучший человек из всех, кого я знаю, и она пожертвовала всем ради меня и моей сестры, поэтому я хочу сделать ей самый лучший подарок, какой только возможен, прежде чем она уйдёт. Именно мама собирала каждую копейку, чтобы купить мне первую ударную установку, Клаудия. Она верила в меня, когда никто другой не верил. Я живу своей мечтой благодаря ей.

Я снова останавливаюсь. А это вообще правда? Действительно ли я живу своей мечтой?

Как музыкант да. Конечно.

А в личной жизни?

Нет. Совсем нет.

Глубоко вдохнув, я удаляю последнее предложение и начинаю снова.

Время сейчас не на моей стороне, поэтому я умоляю тебя ответить «да» как можно скорее. Пожалуйста, Клаудия. Сделай мне это одолжение, и я буду вечно благодарен.

Заранее спасибо,

Си-Бомб

Наши дни, Сиэтл

Я просыпаюсь от будильника и обнаруживаю, что Рейн прижалась ко мне и мирно спит. Странно. Клаудия всегда забирает свою малышку из моей кровати, когда возвращается из больницы. Так у нас заведено с тех пор, как я появилась на пороге Клаудии больше полутора лет назад — разбитая и израненная после расставания с Трентом: Клаудия берёт на себя Рейн, когда приходит с работы глубокой ночью, чтобы я могла рано вставать и вовремя уходить на работу к утреннему наплыву гостей.

Зевая, я целую макушку мягких светлых кудряшек и тянусь за телефоном на тумбочке. Клаудия не встречалась ни с кем с тех пор, как примерно год назад рассталась с Рики, но если тот симпатичный врач из приёмного покоя, на которого она пускала слюни, наконец сделал ход, я уверена она бы согласилась. И тогда она обязательно написала бы мне, поделилась радостной новостью и предупредила, что вернётся позже обычного.

Нет.

От Клаудии ни сообщения.

Может, ей стало плохо, когда она пришла домой, и теперь спит на холодной плитке в ванной? Слегка встревоженная, я выскальзываю из кровати, стараясь не разбудить прилипшего ко мне сонного ребёнка, и на цыпочках выхожу из спальни. Но в ванной, мимо которой я прохожу, Клаудии нет. В её спальне тоже. Более того, кровать аккуратно застелена.

Желудок сжимается от тревоги, но я убеждаю себя не паниковать, наверняка она уснула на диване. Клаудия сейчас не употребляет — она пошла в реабилитационный центр сразу после того, как узнала о беременности, так что обычно я бы и не подумала, что она могла напиться в хлам и вырубиться на диване. Но сейчас мой мозг не находит других логичных объяснений, кроме как тот симпатичный врач… или срыв.

С бешено колотящимся пульсом я вхожу в гостиную, но её там нет. Более того, её ключей нет в блюдце у двери; сумка не стоит на кухонной столешнице; куртка не перекинута небрежно через спинку синего кресла.

Всё. Я официально паникую.

Я смотрю на время в телефоне.

05:12.

Клаудия знает, что мне нужно быть в ресторане к шести, и что дорога пешком занимает шестнадцать–восемнадцать минут, в зависимости от светофоров и погоды. Она бы ни за что не позволила мне опоздать на работу, но, если подумать, у неё ещё есть двадцать пять минут, чтобы войти в эту дверь и не нарушить мой график.

И тут я вспоминаю о приложении с геолокацией. Обычно я даже не думаю туда заглядывать: Клаудия либо на работе, либо дома, а мои родители всегда в своих привычных местах в Прери-Спрингс.

Я открываю приложение и нажимаю на имя Клаудии… и громко ахаю, увидев её местоположение. Она в центральном полицейском участке Сиэтла. По крайней мере, её телефон.

Она потеряла телефон, и кто-то принёс его туда? Или Клаудия стала жертвой или свидетелем преступления прошлой ночью? Пожалуйста, Господи, пусть это не будет означать, что Клаудия сорвалась и её арестовали за пьяное вождение. Да, она тяжело переживала смерть матери, но в целом за последний год она казалась счастливее, чем когда-либо, с тех пор как послала Рики к чёрту и мы втроём вошли в наш спокойный, счастливый ритм жизни.

Дыхание сбивается, и я с силой нажимаю кнопку вызова. Если она сидит в камере, понятно, что не ответит. Но если...

— Алло?

Холодок пробегает по позвоночнику. Это не милый, кукольный голос Клаудии. Это голос мужчины. Незнакомца.

— Я звоню Клаудии. Это её телефон.

— Мы ждали, что кто-то позвонит, раз телефон заблокирован. С кем я говорю?

Ужас сжимает грудь.

— Обри Кэпшоу. Я лучшая подруга и соседка Клаудии. А вы кто?

— Детектив Ховард, полиция Сиэтла.

Моё сердце останавливается. — Клаудия ранена? Ей нужен залог или адвокат?

Мужчина делает паузу.

— Вы сидите, Обри?

Я хватаюсь за грудь и сипло подтверждаю.

— Клаудию сбил пьяный водитель, когда она переходила улицу прошлой ночью. Мне очень жаль сообщать вам, но она получила несовместимые с жизнью травмы и скончалась на месте.

Мне кажется, мой мозг буквально плавится внутри черепа.

— Если это розыгрыш, — задыхаюсь я, — то вы...

— К сожалению, это реальность. Примите мои соболезнования.

Из меня вырывается сдавленный вой, ужасный, исковерканный звук, которого я никогда прежде от себя не слышала. Это звук разбитого сердца. Звук того, как родственную душу вырывают у её второй половины. И хуже всего что невинная, счастливая двухлетняя девочка в одно мгновение теряет любимую маму.

— Может, это была не она, — удаётся выдавить мне сквозь рыдания.

— Это была она. При ней были документы, и коллега её опознал. Послушайте, вы можете помочь нам связаться с ближайшими родственниками Клаудии? Экстренный номер, который она указала на работе — номер её матери — не отвечает, и...

— Мать Клаудии умерла пару месяцев назад. — Я прижимаю телефон к уху, обхватывая себя свободной рукой и раскачиваясь, чувствуя физическую тошноту.

— Можете подтвердить, что у нас правильный номер её отца, Ральфа Бомонта? Мы оставили ему голосовое сообщение, но...

— Вы позвонили отцу Клаудии?! — ору я во всё горло. — Она никогда не хотела его видеть! Она его ненавидела!

Офицер что-то отвечает, но я не слышу ни слова, потому что в этот момент в проёме гостиной появляется крошечная светловолосая копия Клаудии, с широко распахнутыми тревожными глазами и взъерошенными после сна волосами.

— Мне нужно идти, — рявкаю я в телефон и, не дожидаясь ответа детектива, сбрасываю вызов и на дрожащих ногах иду к этому сладкому ангелу, который даже не догадывается, что её мама никогда больше не вернётся домой.

— Ты не использовать тихий голос, — сонно укоряет меня Рейн, потирая глаза и зевая. — Помнишь, что мама говорила?

С громким всхлипом я притягиваю Рейн к себе и долго-долго держу, пока она что-то лепечет. Наконец я отстраняюсь и смотрю ей в глаза. Она вытирает мои слёзы своей маленькой ладошкой и говорит:

— У тебя бо-бо, тётя Обби? Тебе нужен пластырь?

Эти два невинных вопроса добивают последние осколки моего сердца. Именно так Клаудия всегда спрашивала свою малышку, когда та плакала по неизвестной причине.

Не дожидаясь моего ответа, Рейн добавляет:

— Я позову маму.

Она начинает вырываться из моих рук, очевидно собираясь побежать по коридору к маме, но я крепко удерживаю её и несу на диван.