— Рейни, ты знала, что твой папа — один из самых известных барабанщиков в мире?

Рейн ахает, её голубые глаза распахиваются. — Правда?

— Люди платят большие деньги, чтобы посмотреть, как твой папа играет на барабанах.

Рейн перестаёт стучать и хмурится. — У меня нет денег.

Мы с Калебом одновременно смеемся.

— Не переживай, Кексик, — говорит Калеб. — У тебя пожизненный пропуск за кулисы.

Пока Рейн пытается переварить этот словесный винегрет, мой взгляд встречается с взглядом Калеба. Было бы глупо позволить себе влюбиться в такого человека, как он. Он прямо сказал, что не умеет любить. Он всех подводит. Он изменил своей единственной девушке.

И всё же, сидя здесь сейчас, я не могу отрицать очевидное: я безнадёжно влюбляюсь в этого мужчину — глупо это или нет.

— Обри.

Я не могу удержаться и снова, и снова стону её имя — громко, пока моя рука работает над пульсирующим членом. И на этот раз это не уловка, чтобы заставить Обри прийти ко мне. Я уже принял, что этого не случится. Это непроизвольная молитва вселенной — смилостивиться над моим ноющим членом и болезненно тяжёлыми яйцами.

Во всём, что связано с Обри, есть что-то возбуждающее. Каждый взгляд. Каждое прикосновение. Даже словесные порки, которые она раздаёт с такой виртуозностью. Всегда, к слову, заслуженно. Чёрт возьми, что бы эта женщина ни сказала и ни сделала — она разжигает во мне лесной пожар. Такой, который невозможно потушить, как бы я ни старался. В присутствии Обри я сгусток пламени. Стоит мне лишь подумать о том, как мой член глубоко внутри неё, и я воспламеняюсь. А думаю я об этом часто. По кругу.

Господи, помоги мне, эта женщина — чистый бензин. Топливо для моего бешеного огня.

Я снова стону имя Обри, когда удовольствие закручивается спиралью и грозит поглотить меня целиком. И вдруг, без предупреждения, дверь спальни распахивается, и Обри словно по волшебству появляется в дверном проёме. Только на этот раз, она не разворачивается и не убегает. Она идёт ко мне, тяжело дыша, будто у неё горят волосы, а я — прохладное озеро, в которое она собирается нырнуть, чтобы спастись.

— Я пришла взять эту работу на себя, — бормочет она, не сводя тёмных глаз с моего члена. — Если ты позволишь.

Я сплю? Я умер?

— Да, — выдыхаю я, ликуя от осознания, что это очень, очень реально.

Она стягивает с себя верх на ходу, открывая самую прекрасную, самую упругую грудь, которую я когда-либо видел. К тому моменту, как она добирается до моей кровати, её футболка уже на полу, а моя похоть — это костёр, пожирающий весь кислород в комнате.

Я притягиваю её губы к своим, и это словно огненный взрыв. Поток пламени, обжигающий стены и подпаливающий потолок. Мои пальцы жадно впиваются в голую спину Обри, когда наши губы сталкиваются. Я ждал этого поцелуя десять жизней, пробирался через джунгли и карабкался по горам — и теперь каждая клетка моего тела, каждая капля крови взрывается жгучим желанием, облегчением и эйфорией.

Мой язык находит её, и каждый нерв простреливает электричеством. Она сладкая на вкус. Мёд с ванилью. Её губы мягкие и жадные. Кожа под моими пальцами — тёплая, гладкая.

Наш поцелуй как атомная бомба. Всепоглощающая дрожь, выбивающая почву из-под ног и сжигающая последние остатки самоконтроля. Я зарываюсь пальцами в её мягкие волосы, углубляя поцелуй, и она отвечает тем же, сжимая мои волосы на затылке.

Рука Обри находит мой твёрдый член, и я громко стону от её неожиданного прикосновения — жадного, чёрт возьми, восхитительного прикосновения, а она хрипло шепчет, чтобы я был тише.

— Рейн через коридор, — напоминает она, тяжело дыша.

Это заводит ещё сильнее. Напоминание о том, что нам нельзя. Что Обри — запрет для меня. Контрабанда. Запретная киска — как мы с друзьями называем любой запрещённый плод. Она пришла ко мне вопреки здравому смыслу. Потому что не смогла держаться подальше. Не смогла устоять передо мной так же, как я не могу устоять перед ней.

— У тебя есть презерватив? — сквозь зубы спрашивает Обри.

— Купил упаковку в Биллингсе, — признаюсь я, ухмыляясь, как акула. — Пока ты ходила за ночными трусиками.

— Самоуверенный ублюдок, — шепчет она, прижимаясь к моей болезненно твёрдой выпуклости. Но по выражению её лица ясно: она чертовски рада, что я был самоуверенным.

— Скоро надену, — говорю я. — Но сначала я должен попробовать запретную киску.

— Запретную?

Я не объясняю.

Я укладываю её на спину и срываю с неё трусики, как голодный мужик разворачивает чизбургер, и меня прошибает дрожью, когда передо мной открывается вся её сладость. Я мечтал лизать эту киску. Трахать её. Дрочил, представляя, как она сидит у меня на лице и кончает. И вот теперь она моя — и ещё горячее, чем в моих фантазиях.

Слюна наполняет рот, я раздвигаю её бёдра, раскрывая её перед собой, как распускающийся цветок, и стону слишком громко.

— Тише, — шепчет Обри, задыхаясь от ожидания.

Я уже пьян от похоти. Ласкаю её снаружи, отчаянно желая лизнуть, попробовать, трахнуть, присвоить. Обри извивается и стонет от моего прикосновения.

— И кто тут говорил «потише»? — дразню я.

— Пошёл ты.

Мы смеёмся.

Я ласкаю её одной рукой, другой сжимаю её идеальную грудь. И когда больше не могу сопротивляться, беру её напряжённый сосок в рот, заставляя Обри потерять рассудок.

Я ввожу в неё два пальца, и мой член дёргается от осознания, что она уже готова для меня. Мокрая, тёплая. Сначала — трапеза.

С глухим стоном я устраиваюсь между её ног и жадно целую и лижу чувствительную кожу вокруг её центра, избегая самой точки, скользя пальцами внутрь и наружу. Когда она почти на вершине, я меняю тактику. Я добираюсь до неё. Мой язык работает по набухшему, розовому бугорку, пальцы точно находят её точку.

Она срывается мгновенно. Буквально через десять секунд она стонет так громко и мучительно, что теперь уже я напоминаю ей про Рейн за стеной — всерьёз, не в шутку.

Когда ещё один стон вырывается из неё, Обри пискнув хватает подушку и прижимает её к лицу. А я удваиваю усилия, пока она не начинает так сильно извиваться, будто у неё судороги.

Я пьян. Одурманен. Как в хлам, сильнее, чем от любых веществ. Месяцами я тосковал по виски, текиле, траве. Даже снился кокаин. А оказалось есть нечто куда лучшее. Обри. Чёртова. Кэпшоу.

Язык и борода в её соках, глаза закатываются, когда она впивается ногтями мне в плечи, выгибается и кончает так, что это вибрирует у меня во рту.

Я срываю подушку — хочу видеть её лицо в момент оргазма. И это зрелище превосходит все фантазии.

Боже мой, освещённое лунным светом лицо Обри в момент оргазма — это произведение искусства. Самое прекрасное, что я когда-либо видел в жизни, и ещё более особенное от осознания того, что она кончает для меня. Из-за меня. Потому что она пришла ко мне — вопреки здравому смыслу. Я всегда думал, что барабанить перед тысячами обожающих фанатов это высший кайф. Но потом появилась Обри и доказала, что я был чертовски неправ. Вот это. Вот это и есть настоящий кайф.

Когда стоны Обри затихают, я переворачиваю её вспотевшее тело на бок и делаю то, что давно хотел: кусаю её за задницу. Не сильно, просто лёгкий укус. Достаточный, чтобы она ахнула от неожиданности, чтобы пометить её задницу как мою, чтобы она захихикала и выдохнула.

Я одичал.

Теряю, блять, рассудок.

Я хватаю презерватив с тумбочки, с рекордной скоростью натягиваю его и возвращаюсь к обнажённому, расслабленному телу Обри на моей кровати. С дрожащим выдохом я нависаю над ней, кладу её икры себе на плечи и вхожу в неё до конца.

Когда моё тело заполняет Обри, мы оба стонем от этого восхитительного ощущения и сталкиваемся в жадном, глубоком поцелуе, пока я начинаю двигаться. Я трахаю её, не сдерживаясь. Глубоко. Так, что при каждом толчке мои яйца прижимаются к её телу. Она будто божественно создана для меня. Специально под меня. Она, блять, идеальна.