Бум, — пишу я в блокноте между мной и Обри.

Наша девочка. Делает дело, — отвечает Обри.

Как её крутая Обби.

И её крутой Папочка.

Мы знаем, что в суде нельзя улыбаться. Но всё равно обмениваемся лучезарными улыбками, хотя бы на миг.

— Для ясности: этот разговор состоялся до назначенной судом встречи в парке, — добавляет социальный работник, и наши улыбки исчезают.

Чёрт, — пишу я. Ну вот, началось.

— Расскажите мне в точности, что произошло на той встрече, — говорит судья. — Я видела ваше письменное заявление, но опишите события, приведшие к отказу мистера Баумгартена передать ребёнка для оценки.

Чёрт, чёрт, чёрт. Я задерживаю дыхание, когда тревога накрывает меня, а женщина начинает излагать обстоятельства. Но вскоре становится ясно: и здесь мне нечего бояться.

— Ральф Бомонт вёл себя агрессивно, ваша честь, и ребёнок становился всё более истеричным и напуганным. В тот день мистеру Баумгартену пришлось принять сложное решение, и, по моему мнению, он сделал выбор в интересах своего ребёнка — выбор, который сделал бы любящий, пригодный к опеке отец.

Социальный работник смотрит на меня нейтральным покерфейсом, но если я не ошибаюсь, её глаза мне улыбаются.

Она продолжает:

— Я осознаю, что мистер Баумгартен нарушил ваш приказ, ваша честь, и, следовательно, поступил неправильно. Но при этом он сделал и нечто совершенно правильное — защитил безопасность и благополучие своего ребёнка. Честно говоря, я была впечатлена его решением в тот день. Как и тем, насколько он предан тому, чтобы сделать новый дом ребёнка как можно более счастливым и тёплым.

Обри кладёт руку мне на предплечье, а я опускаю голову, скрывая слёзы облегчения. С того самого интервью у меня дома, а особенно после того дня у пруда с утками, я плохо спал, снова и снова прокручивая всё в голове, сомневаясь в каждом своём решении. И теперь оказывается, что я поступил именно так, как поступил бы хороший отец?

Обри пишет что-то в блокноте, и когда я смотрю туда, всё ещё сдерживая слёзы, в горле встаёт огромный ком.

Я так сильно тебя люблю.

И, конечно, я быстро вывожу в ответ те же слова. Я признался в своих чувствах к Обри ранее, на свидетельском месте, но тогда она не могла ответить мне тем же. И сейчас, в моём шатком эмоциональном состоянии, этот письменный обмен заставляет огромные слёзы навернуться мне на глаза.

Когда социальный работник покидает трибуну, я благодарно киваю ей. И, к моему удивлению, она отвечает мне лёгкой улыбкой — почти незаметной, едва уловимой. Но я точно не воображаю её.

— Объявляется перерыв на тридцать минут, — властно говорит судья. — Когда мы вернёмся, я вынесу решение.

После перерыва Ральфу Бомонту разрешают вернуться в зал суда, чтобы выслушать решение. Так что теперь мы втроём — каждый со своим адвокатом — сидим за своими столами и неотрывно смотрим на судью, пока она шуршит бумагами и неторопливо просматривает записи.

Я знаю, что мне нельзя прикасаться к Обри на глазах у судьи, но удержаться невозможно. Слушание уже окончено. Что теперь может случиться? Я хватаю Обри за руку и крепко сжимаю её ладонь, и она сжимает мою в ответ.

Наконец, спустя целую вечность, судья поднимает взгляд, прочищает горло и произносит:

— Моё решение таково: суд временно передаёт Обри Кэпшоу юридическую и физическую опеку над ребёнком, при этом мистеру Баумгартену предоставляются полные и неограниченные права на посещения. Суд также окончательно отклоняет встречное ходатайство Ральфа Бомонта. В качестве единственного временного опекуна мисс Кэпшоу имеет полное право решать, кому разрешён доступ к ребёнку, за исключением того, что она не вправе лишать мистера Баумгартена его права на посещения.

— Вы, блять, издеваетесь?! — орёт Ральф, и здоровяк-пристав с порноматросскими усами тут же снова выводит его из зала суда.

Когда Ральфа уводят, судья продолжает:

— Срок моего временного постановления составляет шесть месяцев. В течение этого времени мистер Баумгартен обязан сохранять трезвость, посещать обязательные собрания по поддержанию трезвости два раза в неделю с квалифицированным специалистом по реабилитации, а также проходить занятия по управлению гневом один раз в неделю.

Она строго смотрит на меня.

— Я бы также настоятельно рекомендовала курсы для родителей и индивидуальную терапию, учитывая все ваши «супергеройские выходки», мистер Баумгартен, но на данный момент я не включаю это в официальное постановление суда.

— Да, ваша честь. Спасибо. Я сделаю всё возможное, чтобы быть лучшим отцом.

Черты судьи смягчаются.

— Пригодные родители не бывают идеальными, мистер Баумгартен. Не существует идеальных родителей или людей. Именно поэтому суд также постановляет следующее: если мистер Баумгартен будет полностью соблюдать условия моего временного постановления на протяжении всех шести месяцев, юридическая и физическая опека перейдёт к нему, а мисс Кэпшоу будут предоставлены полные и неограниченные права на посещения. Если же по истечении шести месяцев мистер Баумгартен не выполнит все требования временного постановления, мисс Кэпшоу сохранит единоличную юридическую и физическую опеку, а мистеру Баумгартену будут разрешены только контролируемые посещения до тех пор, пока он не докажет полное соответствие требованиям. После этого отсчёт начнётся заново — ещё один испытательный срок в шесть месяцев. Вам всё понятно, мистер Баумгартен?

Слёзы текут по моим щекам, но я даже не пытаюсь их вытереть.

— Да, ваша честь, — выдавливаю я. — Я вас не подведу. Я не подведу свою дочь.

— Я на это искренне надеюсь.

Она с сочувствием смотрит на Обри.

— Мне жаль вашу утрату. Где бы сейчас ни была Клаудия, я уверена, что она благодарна вам за то, что вы так глубоко и искренне заботитесь о её ребёнке в её отсутствие — так, как заботилась бы она сама.

Обри всхлипывает: — Спасибо, ваша честь.

Судья кивает. — Желаю всем удачи. Заседание объявляется закрытым.

Не выпуская руки Обри, я поднимаю её и крепко обнимаю; и в течение следующих нескольких минут мы плачем, радуемся и шепчем друг другу слова, прижимаясь друг к другу.

— Я люблю тебя, детка, — задыхаюсь я, счастливый, наконец, произнести вслух слова, которые так долго хотел сказать. — Я бы не справился без тебя.

— Я тоже тебя люблю. Я так счастлива.

К нам подходят родители Обри, моя сестра и Эми, и мы размыкаем объятия, принимая их тёплые поздравления и объятия. Когда все возможные комбинации объятий исчерпаны, мы со слезами на глазах выходим из зала суда всей группой, причём мы с Обри идём впереди, крепко держась за руки.

— Давайте пойдём в ресторан и отметим, — предлагаю я, и все с энтузиазмом поддерживают эту идею.

— В какой комнате сейчас Рейн? — спрашивает Обри у матери, поскольку Рейн, как выясняется, уже около часа смотрит «Корпорацию монстров» с добросердечной судебной служащей.

Барбара открывает рот, чтобы ответить дочери, но не успевает сказать ни слова, как передо мной появляется Ральф, сверля меня взглядом и тыча пальцем мне в лицо.

— Я бы на твоём месте следил за своей сраной спиной, Си-Бомб, — шипит он. — Никто не унижает Ральфа Бомонта и не выходит сухим из воды.

Я задвигаю Обри себе за спину, защищая её от того, что вот-вот может произойти. Но прежде, чем я успеваю сомкнуть руки на шее этого старика, Ральфа утаскивает тот самый здоровяк-пристав из зала суда.

— Иди забирай свою дочь, Си-Бомб! — кричит мне офицер, заламывая Ральфу руки. — Я с ним разберусь. Иди и наслаждайся своей семьёй и забудь, что этот кусок дерьма вообще существовал.

— Я весь день ждал этого, — шепчет Калеб, закрывая за нами дверь спальни и начиная срывать с меня одежду так, будто она горит.