— Именно здесь вы планируете жить с Рейн в обозримом будущем? — спрашивает социальный работник.

Я прочищаю горло. — Да, мэм.

Сжав губы, она делает пометку в блокноте. У этой женщины поразительно непроницаемое лицо. Плюс тёмные, пронизывающие глаза, которые напоминают мне учительницу из шестого класса, ненавидевшую меня всей душой.

— Здесь отличный школьный округ, — добавляю я, хотя она об этом не спрашивала, и она снова что-то записывает. — Если что-то изменится, я отправлю Рейн в лучшую частную школу в округе. Их тут много.

Ещё одна пометка.

— Но я думаю, что для начала государственная школа — хорошая идея, чтобы она была среди самых разных людей, понимаете?

Чёрт, я на взводе. Я никогда так не треплюсь.

Обри играет с Рейн на заднем дворе, пока я вожу назначенного судом социального работника по дому. Если бы Обри была здесь, я бы так не нервничал. Она успокаивает меня. Но, как выясняется, это невозможно. Социальный работник хочет поговорить с ней отдельно.

После тщательного осмотра основных жилых помещений, которые теперь скрипят от чистоты и выглядят максимально семейно, благодаря Потрясающей Обри — социальный работник просит показать комнату Рейн.

— Прошу сюда, — говорю я, стараясь (и безуспешно) звучать расслабленно и непринуждённо. Чёрт, да с меня пол ручьём льётся.

— Я заметила “Вольво” на подъездной дорожке, — говорит она у меня за спиной, когда мы идём по коридору. — Это ваша машина или мисс Кэпшоу?

— Моя. Я купил её вчера специально для Рейн. Если Обри — мисс Кэпшоу — будет возить Рейн, я прослежу, чтобы она использовала именно эту машину.

Когда женщина снова делает пометку, я добавляю:

— Моя сестра прислала мне статью о том, что “Вольво” — одни из самых безопасных семейных автомобилей, поэтому я и выбрал его.

— Ваша сестра сегодня приедет?

— О. Я… нет. Я не знал, что она должна прийти. Я могу позвонить ей прямо сейчас, если вы...

— Нет-нет, всё в порядке. Ваша сестра ведь не будет жить здесь с Рейн, верно?

— Нет, мэм. Только Обри и я. Мисс Кэпшоу. Но моя сестра живёт неподалёку. Я могу позвать её, если вы хотите с ней познакомиться.

— Вы планируете, чтобы она регулярно общалась с Рейн?

— Да, мэм. Она любит Рейн, и Рейн любит её.

— Тогда да, я бы с удовольствием с ней познакомилась, если она свободна.

— Да, мэм. Я напишу ей прямо сейчас и позвоню, если она не ответит быстро.

Я достаю телефон дрожащей рукой и отправляю сестре сообщение заглавными буквами, начинающееся с «СРОЧНО!!!», после чего возвращаюсь к социальному работнику с натянутой улыбкой.

— Итак, это комната Рейн. — Я указываю на дверной проём, но женщина не заходит внутрь — слишком занята тем, что делает очередную пометку.

— На чём вы обычно ездите, когда не возите Рейн?

Почему это вообще важно? Вопрос меня раздражает, но я спокойно, нейтрально и без защиты в голосе перечисляю три других автомобиля и один мотоцикл, стоящие в моём гараже.

— Вы надеваете шлем, когда ездите на мотоцикле?

— По закону это обязательно. — Пульс учащается. Мотоцикл что, минус в мою пользу? Хорошие отцы не ездят на них? Мой собственный отец ездил, но он был ужасным отцом. Чёрт. Может, не стоило упоминать мотоцикл, хотя, судя по всему, она всё равно попросит показать гараж. — Я не так уж часто на нём езжу, — выпаливаю я. — На мотоцикле. И я готов от него избавиться, если это повлияет на решение. Я уж точно не хочу мотоцикл больше, чем опеку над дочерью.

Всё. Мне срочно нужно заткнуться. По строгому выражению лица этой женщины ясно: моя болтовня не помогает. В отчаянии я снова указываю на дверь в комнату Рейн — и, к счастью, на этот раз она заходит.

— Комната, достойная принцессы, — бормочет она, оглядываясь.

Это комплимент или укол? Чёрт, у неё покерфейс получше, чем у моего приятеля Колина — единственного, кто всегда обыгрывает меня в карты.

Я осматриваю комнату её глазами, и внезапно она кажется мне преступно вычурной. Будто я пытаюсь купить любовь дочери.

— Я просто хотел, чтобы Рейн чувствовала себя здесь в безопасности и была счастлива.

— Уверена, ей здесь нравится. — Это первые добрые слова, которые она сказала мне сегодня. Но кто знает, возможно, она думает: «Потому что маленьких детей легко подкупить». Так что я решаю не придавать значения этому подобию одобрения.

— Если вы можете что-нибудь посоветовать, чтобы сделать эту обстановку ещё лучше для Рейн, я весь во внимании.

Женщина поднимает глаза от блокнота и вежливо улыбается.

— Я здесь не для того, чтобы давать вам советы, мистер Баумгартен. Моя задача — зафиксировать всё, что я вижу, сделать выводы и представить судье свои профессиональные наблюдения и заключения.

У меня в животе всё переворачивается. — Да, мэм.

Она снова что-то записывает в свой зловещий блокнот, и я не могу избавиться от ощущения, будто мне снова шестнадцать и я только что завалил первый экзамен по вождению. Тогда всё испортили нервы — так же, как они завалили мне все контрольные по математике в средней школе, даже когда я усердно готовился. Честно говоря, единственный раз, когда нервы мне помогали — это когда я сидел за барабанной установкой, морально готовясь играть перед десятками тысяч людей. Во всех остальных случаях, клянусь Богом, мои нервы были моим злейшим врагом.

— Сколько ночей Рейн уже провела здесь?

Я переминаюсь с ноги на ногу.

— Три. Мы только что приехали из Монтаны. Ей нравится пляж. Нравится её комната. Она спит как убитая.

— Три ночи.

— Это важно. До этого у неё никогда не было трёх ночей подряд без кошмаров.

Брови женщины поднимаются, и я понимаю, что облажался.

— У Рейн часто бывают кошмары?

Чёрт.

— Она не так давно потеряла мать. Мы утешаем её, как можем. Мама Обри — школьный психолог, она знает, что делать. Мы делаем всё, что она нам советует.

Женщина указывает на фотографию меня и Рейн над кроватью. — Очень мило.

— Это Обри сделала, — говорю я и уже собираюсь добавить: «Это с нашей первой встречи», но понимаю, что это лишь подчеркнёт, как мало времени прошло с того момента, и вовремя затыкаюсь. Вместо этого говорю: — Я собираюсь повесить в её комнате фотографии мамы Рейн. И фото Обри и её родителей тоже. У меня в спальне есть полка с семейными фотографиями, Рейн она понравилась, и я пообещал сделать такую же и для неё.

— Рейн включена в вашу коллекцию семейных фотографий?

Я с облегчением выдыхаю. Наконец-то вопрос, на который мне приятно отвечать.

— Она в самом центре. Хотите посмотреть?

— Да, пожалуйста.

Когда женщина следует за мной из комнаты Рейн, я снова начинаю болтать: — Я всегда буду чтить память Клаудии, и семья Кэпшоу тоже. И, конечно, что бы ни случилось, Кэпшоу всегда будут огромной частью жизни Рейн. Она любит их всех, и я тоже.

Последнюю фразу я не собирался говорить, она просто вырвалась. И теперь я не знаю, навредил ли себе или, наоборот, помог. Как бы там ни было, правда есть правда: я люблю Обри и её родителей. Не потому, что меня вынудили проводить с ними время последний месяц. Не только из-за нашей общей любви к Рейн. А потому что теперь они моя семья, так же, как и Миранда. И, вдруг осознаю я, Клаудия тоже — через всех людей, которых я люблю и которые любили её.

Когда мы заходим в мою спальню, социальный работник наклоняется, разглядывая фотографию Рейн.

— Какой очаровательный снимок. Она просто сияет от счастья.

Сердце у меня трепещет с надеждой.

— Он сделан в моём доме у озера в Монтане. Рейн обожала играть там с игрушками в песке. Я купил такой же набор и сюда, чтобы она могла продолжать лепить грязевые пирожки для всех.

Кажется, женщина сдерживает улыбку. Но ничего не говорит, делая очередную пометку. Когда она снова поднимает глаза, улыбки уже нет — она снова предельно деловая.