Я глубоко вдыхаю.

— Я крикнул, чтобы он замер и поднял руки, но вместо этого он направил на меня пистолет.

Сосед пожимает плечами.

— Классическая ситуация «или ты, или тебя». Даже не вздумай себя винить, сынок. Ты всё сделал правильно.

Я снова смотрю на Обри. Она держится за живот. Оттуда, где она стоит, тело слишком далеко, чтобы она могла разглядеть лицо — особенно в темноте и с учётом того, как он упал. Но её поза ясно говорит: она догадывается, кто это.

— Он… — начинает Обри.

— Мёртв? — подхватывает сосед, не понимая, что именно она спрашивает. — Да, дорогая. Не волнуйся. Этот плохой человек больше никогда никому не причинит вреда.

Когда сосед наклоняется, чтобы рассмотреть спортивную сумку, Обри беззвучно спрашивает меня одними губами: — Ральф?

Я медленно киваю, и её тело заметно содрогается.

— Боже мой, — говорит сосед, не отрывая взгляда от сумки Ральфа. — Похоже, этот ублюдок собирался устроить что-то реально жуткое.

Он перечисляет всё содержимое сумки, всю ту хрень, которую я уже сам успел увидеть, и бедная Обри разражается рыданиями ещё до того, как он заканчивает свой список.

Спасибо, мудак. Если бы я хотел, чтобы Обри узнала обо всей этой маньячной дряни, я бы сказал ей сам.

Я подхожу к ней и крепко обнимаю.

— Всё хорошо, малышка. Мы в безопасности.

Мне не хочется торопить её, когда она так плачет, но я понимаю: мне нужно вызвать полицию и сыграть свою роль, чтобы сохранить свободу и будущее с моей семьёй.

— Детка, зайди в дом и проверь Рейн, хорошо? Я должен позвонить в полицию. Выстрел мог её разбудить. Она может быть напугана.

Это срабатывает. Обри тут же включает режим матери и, собрав последние силы, идёт в дом. В дверях она оборачивается.

— Обязательно скажи полиции, что он направил на тебя пистолет, Калеб.

— Скажу, детка. Иди.

— Скажи, что у тебя не было выбора. Скажи про сумку.

— Скажу. Всё будет хорошо.

— Судья сказала, что тебе нельзя больше влипать в неприятности. Она сказала, что если будет что-то насильственное...

— Это была самооборона, — уверяю я.

— Классический случай, — поддакивает сосед. — Никто ни секунды не будет винить Си-Бомба, дорогая. Скорее похлопают по плечу и скажут «молодец».

С дрожащим подбородком, от которого у меня разрывается сердце, Обри исчезает в доме. Как только дверь за ней закрывается, я набираю 911 и снова рассказываю свою историю — ту же самую, под выкрики соседа на фоне: «У него не было выбора!»

— Оставайтесь на месте и ничего не трогайте, — говорит диспетчер. — Офицеры уже выехали.

Я сажусь на ступеньки у задней двери, весь дрожа от адреналина и стресса. Если я что-то упустил, если забыл важную деталь — я себе этого никогда не прощу. В тот момент нажать на спуск казалось абсолютно правильным решением. Когда он произнёс имя Рейн. Иначе мы бы никогда не узнали покоя. Ну задержали бы они его за проникновение, и что дальше?

Но теперь, в ожидании сирен и мигалок, я начинаю сомневаться.

— Не переживай ни секунды, — говорит сосед. — Это не Калифорния, Си-Бомб. В Монтане, если какой-то ублюдок лезет в твой дом с сумкой для пыток и хрен знает какими планами на твою семью, никто и глазом не моргнёт, если ты пустишь ему пулю между глаз.

Боже, надеюсь, он прав…

Даже учитывая, что этот ублюдок — мой заклятый враг, который публично угрожал моей семье всего неделю назад…

И весь мир знает, что я не из тех, кто «забывает прошлое».

Когда мы с Калебом выходим из полицейского участка, держась за руки, под прохладным утренним солнцем, мы оба вымотаны, не выспавшиеся и зверски голодные. Но больше всего — мы чувствуем облегчение.

К счастью, прошлой ночью Пола очень быстро нашла для Калеба адвоката в Монтане — мужика в классических ковбойских сапогах, который сорвался из Биллингса в последний момент и буквально спас ситуацию.

— Ни слова, пока я не приеду, — прорычал адвокат Калебу по телефону. — Даже чтобы, мать твою, попросить чашку кофе.

Когда адвокат из Биллингса прибыл в полицейский участок Прери-Спрингс и смог переговорить со своим знаменитым клиентом, он дал Калебу зелёный свет на подробные показания в маленькой задней комнате. А пока Калеб говорил, я нервно сидела в крошечной приёмной на шатком оранжевом стуле и раскачивалась взад-вперёд, лишь бы меня не вырвало от стресса.

Я не хотела прокручивать в голове самые страшные сценарии, сидя одна в этой клаустрофобной комнате на пластиковом стуле. Но не могла остановиться. Я представляла, как судья отменяет своё прежнее решение и постановляет, что Калеб отныне может общаться с дочерью только под присмотром. Представляла, как Калеба увозят за убийство, а Рейн проводит свои формирующиеся годы, навещая папу в тюрьме.

Но к моему облегчению, всего примерно через час Калеб и его адвокат вышли из той комнаты вместе с двумя детективами — и все они улыбались и выглядели почти по-дружески.

— Я свободен, — выдохнул Калеб, распахнув руки, и я вскочила с оранжевого стула и буквально влетела в его объятия.

— Обвинения предъявляться не будут, — подтвердил адвокат. — Мы все сошлись на том, что это классический случай самообороны.

— Спасибо, спасибо вам, — сказала я адвокату из Биллингса и, не сдержавшись, бросилась его обнимать. Чёрт, я была так чертовски благодарна и счастлива, что обняла двух детективов вместо того, чтобы пожать им руки.

И теперь, когда солнце поднимается всё выше, мы с Калебом идём к Большой Бетти, мечтая поскорее попасть домой, лечь в постель и навсегда оставить эту безумную ночь позади.

Ключи от машины у меня в кармане — я приехала сюда на пикапе, а Калеб ехал с офицером. Я достаю их и сажусь за руль, пока Калеб молча оседает на пассажирское сиденье. Обычно, когда мы куда-то едем вместе, за рулём сидит Калеб — и меня это вполне устраивает, я не особо люблю водить. Но после той адской ночи даже обсуждать не нужно, кто сегодня поведёт.

— Чёрт, мне бы сейчас не помешал крепкий напиток, — бурчит Калеб, откинувшись на подголовник и закрыв глаза.

У меня замирает сердце.

— Я организую экстренный зум-созвон с Джиной на сегодня, пока ты будешь отсыпаться.

Калеб открывает глаза и смотрит на меня пустым взглядом.

— Ты сказал, что хочешь выпить.

— Я сказал, что мне бы не помешал напиток. Это фигура речи. Я имел в виду, что ночь была адской, и если бы я всё ещё пил — а я не пью, это был бы как раз тот случай, когда я бы опрокинул стакан. — Он похлопывает меня по руке. — Я не в зоне риска, малышка. Не переживай.

— Ты уверен?

— Уверен.

— Ты бы сказал мне, если бы это было не так?

— Сказал бы. Но я в порядке.

— Если что-то изменится, ты скажешь? Ты сразу придёшь ко мне, признаешься и никогда, никогда не будешь это скрывать, чтобы я могла тебе помочь?

Калеб вздыхает.

— Конечно. Обри, пожалуйста. Я устал. Можно мы просто поедем домой?

Я выдыхаю.

— Дай я быстро позвоню родителям и сообщу хорошие новости.

Я достаю телефон, но Калеб касается моей руки, останавливая меня.

— Подожди. Вообще-то, есть кое-что, что я должен тебе сказать, прежде чем мы сделаем что-либо ещё.

Я опускаю телефон на колени и встречаюсь с его взглядом, сердце гулко бьётся.

— Хорошая, плохая и уродливая, — тихо говорит он. — Я обещал.

— Ральф не направлял на тебя пистолет, — выпаливаю я. Я подозревала это с того самого момента, как увидела его мёртвое тело в кустах. Зная Калеба, он не стал бы ждать, пока на него наведут оружие. Я готова была поставить что угодно: он выстрелил раньше.

Калеб медленно кивает.

— Ральф даже не держал пистолет, когда я его застрелил. Тот был за поясом — обеими руками он держал лом.

Я делаю неглубокий вдох. — Я так и чувствовала.

Его ноздри раздуваются.