— Тётя Обби? — пищит Рейн. — Всё?

— Да, милая. Я сейчас приду.

Я снова поворачиваюсь к Калебу, но он не сводит глаз с Рейн и буквально вибрирует от волнения.

— Привет, Рейн, — тихо воркует Калеб, его глубокий голос дрожит. — Я Калеб. Очень рад с тобой познакомиться.

Рейн.

Мой ребёнок.

Моя дочь.

Она потрясающая. Захватывающая дух. Настоящий ангел на земле.

Подглядывать за ней через забор это совсем не то же самое, что смотреть в её большие голубые глаза с расстояния каких-то пятнадцати метров, пусть даже через сетчатую дверь. Меня накрывает такая волна эйфории, что я чувствую: ещё чуть-чуть и меня просто снесёт с ног.

Она смотрит на меня. Не отвечает на моё приветствие. Тогда я пробую снова.

— Привет, Рейн. Я…

Без предупреждения Рейн срывается с места и удирает от двери, визжа так, будто увидела велоцираптора.

— Браво, — шипит Обри. — Ты напугал её до смерти.

— Тем, что сказал «привет»?

— Сказал «привет», выглядя как Смерть с косой! Она не привыкла к мужчинам, Калеб. За всю жизнь она видела только двоих, не считая врачей: моего отца и бывшего Клаудии. И ни один из них не был покрыт татуировками.

Обри демонстративно скрещивает руки на груди, и я не могу не отметить, что ей это идёт. Упрямство. Вообще-то, начинаю думать, что в арсенале Обри просто не существует выражения лица, которое выглядело бы плохо. Вблизи и без движения она ещё горячее, чем я думал, наблюдая за ней издалека.

— Тебе не нужно пойти к ней? — спрашиваю я, кивая в сторону двери.

— Я слышу, как она там поёт. Значит, всё в порядке, и она, скорее всего, играет с куклами.

Я переминаюсь с ноги на ногу.

— Ладно, тогда… если сейчас она в порядке, давай зайдём.

Обри качает головой.

— Давай дадим ей несколько минут, чтобы всё переварить.

Я закрываю глаза, умоляя вселенную о терпении. Когда открываю их, Обри смотрит на меня с откровенным презрением.

— Сколько Клаудия была со своим бывшим?

Обри хмурится. — А тебе-то что?

— Просто интересно, как он относился к Рейн.

У меня нет никаких оснований чувствовать ревность или собственничество из-за того, что другой мужчина мог быть рядом с моим ребёнком, но именно это я и чувствую. Если этот бывший Клаудии относился к моей дочери как-то не по-королевски, я найду его, и выбью из него дерьмо.

— С Рики было нормально. Не отлично, не ужасно. Он неважен. Я просто говорю: тебе предстоит серьёзная работа, если ты собираешься стать настоящим папой для Рейн, потому что…

Я не слышу остального. Как только Обри сказала слово «папа», мой мозг отключился. Чёрт возьми. Мне даже в голову не приходило, что однажды Рейн может называть меня папой. Но теперь, когда Обри произнесла это вслух, это всё, чего я хочу. Главная цель этого вынужденного месяца в Прери-Спрингс.

Закончив свою тираду Обри вздыхает:

— Пойду проверю её. Подожди здесь, я позову тебя, когда будет подходящий момент зайти.

Она поворачивается, чтобы уйти, но вдруг останавливается на крыльце.

— И когда снова будешь с ней здороваться, на этот раз улыбнись ей, ради всего святого.

— Я и так улыбался.

— Нет, ты корчил рожу, будто сейчас превратишься в Халка.

Я натягиваю улыбку. — Так лучше?

Обри вздрагивает.

— Нет, это кошмар. Забудь. Гримаса была менее страшной.

Я закатываю глаза, а Обри открывает сетчатую дверь и исчезает в доме.

Я нервно топчусь, ожидая, когда Обри позовёт меня внутрь, кажется, проходит целая вечность. Но наконец она зовёт меня по имени, и я захожу в дом. В гостиной я вижу Обри на диване, спинка которого накрыта вязаным пледом, а у неё на коленях моя крошечная дочь.

— Видишь? — говорит Обри Рейн, прижимаясь виском к её голове и глядя на меня. — Мамин хороший друг Калеб — просто обычный, добрый мужчина с глупыми каракулями по всему телу и смешными волосами на лице. Правда, он смешной?

Обри натянуто смеётся, и моя малышка неуверенно присоединяется к ней, но даже смеясь, Рейн вцепляется в Обри своими маленькими растопыренными пальчиками, словно в спасательный круг.

— Калеб, ты что, залез в коробку с фломастерами и разрисовал себя, проказник? — беспечно спрашивает Обри. — Если так, то так делать нельзя. Правда, Рейн?

Рейн качает головой.

— Помнишь, ты так делала, Пухляш? — воркует Обри, игриво тыкая Рейн в животик. — Помнишь, как мама смеялась и потом устроила тебе ванну с пеной?

Рейн хмурится. — Мама сказала: «Так нельзя, Рейн».

— Она сказала это мягко. Мама на тебя не злилась, солнышко. Мама считала, что всё, что ты делаешь, самое милое и смешное на свете. Она так сильно тебя любила.

Обри запинается на последних словах, замолкает и глубоко вдыхает, прежде чем продолжить:

— Помнишь Салли из «Корпорации монстров»? Калеб как он. Выглядит страшным и большим, а на самом деле он смешной и добрый.

Пока Рейн обдумывает эту новую информацию, я мысленно делаю пометку как можно скорее посмотреть «Корпорацию монстров».

— Можешь сказать ему «привет»? — мягко подталкивает Обри, снова тыкая Рейн в животик.

К моему восторгу, Рейн робко машет мне рукой и выдавливает крошечное: — Привет.

Всё. Можете меня выносить. Моё сердце растаяло в лужицу. Судьба решена. Что бы ни случилось, любой ценой я сделаю всё, чтобы стать тем отцом, которого заслуживает эта малышка, и как можно скорее услышать, как она называет меня «папой».

— Привет, Рейн, — отвечаю я тихо, хотя хочется закричать от восторга. — Я Калеб.

— Скажи: «Привет, Калеб!» — радостно подсказывает Обри.

— Привет, Куби.

Мы с Обри обмениваемся улыбкой из-за её очаровательного произношения. Улыбка Обри, конечно, не такая широкая, как моя, но всё равно это кажется прогрессом.

Обри зовёт меня: — Эй, Калеб, так что это за каракули у тебя на коже?

Сердце колотится.

— Это татуировки. Боди-арт, который никогда не смывается.

— Никогда? — шепчет Обри. — Ты слышала, Пухляш?

— Никогда? — шепчет Рейн, поражённо глядя на Обри.

— Спроси у него.

Рейн качает головой, и Обри продолжает:

— Только взрослым можно делать татуировки, правда, Куби?

Я смотрю на Обри так, будто спрашиваю: ты серьёзно собираешься оставить мне это прозвище? А Обри отвечает ухмылкой. Очевидно, да.

— Да, всё верно, — говорю я Рейн. — Татуировки только для взрослых, потому что они не исчезают.

— Можешь сказать «татуировки», Пухляш?

— Татта.

— Правильно, — смеётся Обри. — А как насчёт «боди-арт»?

— Бобба арт.

Обри снова хихикает, а я с трудом сдерживаю улыбку.

— Отлично, — воркует Обри и целует Рейн в макушку. — Умница.

Обретя смелость, я поднимаю руки.

— Ага. Ни одна ванна с пеной не смоет этих плохишей. Поэтому я должен был быть уверен, что люблю каждого из них.

И тут меня осеняет, что мне нужно будет найти место на теле для имени Рейн, когда вернусь в ЛА и пойду к своему мастеру. Места у меня на коже почти не осталось, но он что-нибудь придумает.

— А знаешь что? — говорит Обри, вырывая меня из мыслей. — Калеб не умеет раскрашивать в раскраске!

— Я умею! — выпаливает Рейн, будто это невероятное совпадение.

— Может, ты будешь хорошим другом для Куби и научишь его?

Чёрт, она хороша. Я и так собирался нанять Обри няней для Рейн, ради удобства и стабильности. Но теперь, увидев, как она общается с моей дочерью, я уверен: я бы нанял её в любом случае, даже если бы она была полной незнакомкой, пришедшей на собеседование, а этот момент был бы её «пробным заданием».

— Я учить? — спрашивает Рейн у Обри.

— Думаю, Калебу это очень понравится. Почему бы тебе не спросить его?

— Я бы с радостью стал твоим учеником, Рейн, — с энтузиазмом говорю я. Слишком с энтузиазмом, наверное, судя по тому, как хмурится Обри.