— Мамы там нет, малышка. Посиди со мной. Мне нужно сказать тебе кое-что важное.

Я усаживаю её к себе на колени, лицом ко мне. Долгое мгновение я не могу вымолвить ни слова, подбородок слишком сильно дрожит. Но в конце концов мне удаётся собраться и заговорить сдавленным, прерывистым голосом:

— Рейни, прошлой ночью мама ушла на небо. Она не хотела уходить. Она хотела быть здесь с тобой всегда, но у неё не было выбора. Ей пришлось уйти.

Рейн наклоняет голову и морщит свои крошечные бровки, выглядя совершенно растерянной.

— Как бабушка?

Я провожу пальцами по её мягким светлым волосам.

— Точно так же, как бабушка. Мамы больше нет… — Слова режут моё сердце, как бритвы. — Но её душа всегда будет смотреть за тобой и любить тебя.

Я не хочу этого делать, но я срываюсь, и тогда срывается Рейн.

— Я не хочу, чтобы мама была на небе! — кричит она. — Я хочу, чтобы мама была здесь сейчас!

— Я знаю, малышка. Я тоже этого хочу. Но ей пришлось уйти.

— Пусть мама вернётся сейчас!

— Она не может. Но я здесь, и я обещаю, что всегда буду о тебе заботиться.

— Я. Хочу. Мою. Маму! — рыдает Рейн, слёзы ручьём катятся по её щекам. Она спрыгивает с дивана и упирает руки в бёдра. — Ты принеси мою маму сейчас!

В этот момент Рейн так похожа на свою дерзкую, харизматичную маму, что моё тело реагирует резко и болезненно. Зажав рот рукой, я вскакиваю с дивана, бегу мимо девочки в ванную и выблёвываю всё содержимое желудка.

Когда всё заканчивается, я сажусь на пол, плача и всхлипывая. Как, чёрт возьми, я с этим справлюсь? Мне двадцать четыре, я официантка. Без денег Клаудии от Барабанщика я не смогу позволить себе жить в Сиэтле. Хотя, если подумать, теперь, когда Клаудии нет, я вообще не хочу здесь жить. Жизнь в большом городе всегда была её мечтой, не моей. Мне куда ближе тихий ритм нашего маленького родного городка.

Я принимаю мгновенное решение. Я поеду домой, в Прери-Спрингс, туда, где родители смогут помочь мне финансово, эмоционально и во всём остальном; туда, где я смогу безопасно сломаться и свернуться калачиком на сколько угодно, пока мои родители будут заботиться о Рейн.

Когда решимость наполняет меня, Рейн ковыляет в дверной проём ванной и всхлипывает, что хочет к маме. Понимая, что ради неё мне нужно взять себя в руки, я заставляю себя подняться с пола, делаю несколько глотков воды из-под крана и умываюсь холодной водой. Когда я, наконец, чувствую, что могу говорить, я подхватываю Рейн и несу её в спальню.

Мы лежим на кровати около двадцати минут, рыдая навзрыд. Но в конце концов Рейн садится и заявляет, что она голодна и хочет, чтобы мама вернулась с «небес» и приготовила ей блинчики.

Нет смысла снова всё объяснять. Она не поняла, что произошло, когда несколько месяцев назад умерла мать Клаудии, так что сейчас она тем более не поймёт. Чёрт, мне двадцать четыре, и я сама не понимаю смерть — особенно когда она забирает красивую, живую, блестящую двадцатичетырёхлетнюю женщину, которая жила и дышала ради своей малышки.

Я вытираю глаза.

— Я сделаю блинчики, а ты посиди здесь и посмотри мультик.

Я беру iPad, Рейн выбирает шоу, и когда она успокаивается и отвлекается, я мчусь на кухню с телефоном, чтобы позвонить родителям.

К счастью, мама отвечает всего после двух гудков, несмотря на необычное время. Я никогда не звоню ей перед работой, мы всегда разговариваем, когда я иду домой после смены.

— С тобой всё в порядке? — спрашивает мама напряжённым голосом.

— Произошла авария, — выдыхаю я. — Клаудии больше нет, мам. Рейн со мной. С ней всё хорошо. Но Клаудия умерла.

Остальная часть разговора для меня сплошной туман. Слова произносятся, мой рот двигается, но мозг не участвует ни в чём. К концу разговора я уверена лишь в одном: мама отправляет нам с Рейн билеты на ближайший рейс домой.

Клаудии было запрещено везти Рейн в Прери-Спрингс из-за чудовищного соглашения, которое она подписала с Барабанщиком. Но я этот документ не подписывала. И я никогда не брала ни цента у этого ублюдка, и никогда не возьму. А значит, я могу делать с Рейн всё, что захочу.

Три недели спустя

Реабилитационный центр в Малибу, Калифорния

Пот заливает лоб, когда я со всей силы бью по томам и вдавливаю педаль бочки, чётко попадая в ритм песни, гремящей в наушниках. Это мой проверенный способ выпустить пар, когда нужно хорошенько пропотеть. А теперь я пытаюсь изгнать горе, вину и стыд, которые безжалостно разрывают меня изнутри с тех пор, как моя мать умерла, так и не узнав, что у неё есть внучка. И даже не дождавшись меня, чтобы я сдержал обещание и держал её за руку.

Я сейчас чист и трезв, к собственному огромному сожалению. Так что напиться до беспамятства или забить косяк, чтобы притупить боль, я не могу. Уже больше двух месяцев я нахожусь под кайфом только от, мать его, жизни. Не рекомендую.

Дверь в маленькую звукоизолированную студию внезапно открывается, и в проёме появляется сотрудник центра в форме — чёрных медицинских скрабах. Тяжело дыша, я перестаю колотить по установке, сдвигаю наушники на вспотевшую, покрытую татуировками шею и злобно смотрю на него. Все здесь знают: этот час важнее для моего психического здоровья, чем бесполезные обязательные терапевтические сессии. Все знают, что меня нельзя беспокоить, когда я здесь — это моя версия церкви.

— Прости, что отвлекаю, Калеб, — быстро говорит сотрудник. — У тебя посетитель.

Мои брови взлетают вверх.

— В среду?

После того как пациент проходит детокс в первую неделю, ему разрешают участие в днях посещений. В моём случае это означало регулярные визиты моей младшей сестры Миранды, на протяжении всего моего пребывания здесь. А ещё, поначалу, редкие визиты давнего адвоката Полы, которой пришлось разгребать последствия моего разрушительного срыва в том нью-йоркском отеле.

Всё ещё тяжело дыша после нагрузки, я спрашиваю:

— Это мой адвокат?

Обычно я бы подумал, что это Миранда, но она вчера улетела в Париж с друзьями. Значит, остаётся только Пола — единственный другой человек в списке разрешённых посетителей.

Сестра всё время уговаривает меня добавить в список ещё имена, например, трёх коллег по группе. Или ещё каких-нибудь близких друзей. Но, как я ей сказал, я не хочу нагружать кого-то ещё своим дерьмом, да и не хочу сталкиваться с паникой по поводу того, что из-за моих идиотских поступков наша группа временно стала «непригодной» для следующего тура. Если быть честным, я просто не готов выслушивать их доброжелательные, но раздражающие подбадривающие речи.

Нет, пока меня насильно держат здесь и заставляют «проходить процесс», я хочу, чтобы меня оставили в покое: колотить по барабанам, посещать обязательные, и бесполезные, терапевтические сессии, тренироваться, играть в пинг-понг с тем клёвым актёром, который лечится здесь под вымышленным именем, и в остальном держаться особняком.

— Я не знаю, кто пришёл, — говорит сотрудник. — Мне только сказали привести тебя на экстренное посещение.

Я иду по коридору к комнате для посетителей, буквально обделываясь от страха.

Экстренно.

Именно это слово использовал сотрудник. Спустя всего день после того, как моя сестра села на самолёт.

Клянусь, если у меня отнимут сестру, меньше чем через три месяца после смерти мамы, я этого не переживу. Так или иначе, я найду способ покончить с собой, несмотря на всю охрану в этом месте.

Я заворачиваю за угол, вхожу в лаунж, и когда вижу в дальнем углу за столиком Полу, весь ужас, который я испытывал по дороге, превращается в настоящую панику.

— С моей сестрой всё в порядке?! — выпаливаю я, когда Пола встаёт и протягивает мне руку.