Калеб снова обращается к Рейн: — Держись крепко за стол, chef de partie, пока я достану чернику из холодильника. Держись, молодец.

Убедившись, что ладошки Рейн прижаты к столешнице, он поворачивается к холодильнику — и тут замечает меня в дверях, с руками на груди и блестящими глазами.

Он широко улыбается. Улыбка словно говорит: Ты видишь, как всё хорошо идёт?

Но прежде чем мы успеваем обменяться хоть словом, папа, стоя ко мне спиной и не отрываясь от сковороды, говорит Рейн нечто, что мгновенно приковывает всё моё внимание.

— Эй, Рейни, а ты знала, что Куби — твой папа?

У Калеба расширяются глаза, у меня отвисает челюсть. Чёрт. Я бы ни за что не стала так рано вводить эту тему. Кто знает, останется ли Калеб до суда через месяц, не говоря уже обо всей жизни. Папа вообще советовался с мамой? Она у нас школьный психолог. Та самая, кто читает книги по детской психологии и развитию. Именно она должна решать, когда и как Рейн узнает правду.

— Рейни… папа? — спрашивает Рейн, глядя на Калеба, который выглядит абсолютно потерянным.

— Ага, — беззаботно отвечает папа, всё ещё не оборачиваясь. — Калеб — папа Рейни, так же как я папа тёти Обби.

Чёрт. Если папа сейчас действует самовольно, без маминого одобрения, это может плохо кончиться.

— Пап, — выпаливаю я напряжённо. — Может, не стои...

— Доброе утро, Кексик! — радостно гремит папа. — Кофе готов, черничные панкейки на подходе. Мама всё ещё крутит педали?

— Да. Можно тебя на минутку? Наедине?

— Сейчас никак, милая. — Он указывает на сковороду. — Главный шеф команды не может облажаться на рабочем месте.

— Паппа, паппа, паппа! — поёт Рейн, тряся попкой и продолжая держаться за стол, как велено. Непонятно, просто ли это застрявшее в голове слово или она действительно обращается так к Калебу.

— Всё верно, — гладко подхватывает папа. — Куби — папа Рейни. — Он подмигивает Калебу, который застыл у открытого холодильника. — Эй, су-шеф! Это ты, Куби. Доставай чернику и закрывай дверь. Электричество денег стоит.

— А. Извини. — Калеб подчиняется, но очевидно, что о панкейках он больше не думает. Он буквально распираем от восторга из-за этого неожиданного поворота.

— А теперь отмерь новую порцию ингредиентов для chef de partie, — продолжает папа. — Запускаем черничные панкейки в конвейер.

— Есть, сэр.

— Есть, шеф.

— Есть, шеф.

Калеб возвращается к Рейн, снова приобнимает её защитным жестом и делает всё, как сказано. Но всё это время он поглядывает на меня — словно ждёт моей реакции.

Наконец, видя, что я не нахожу слов, Калеб говорит Рейн: — Просто чтобы ты знала: ты можешь звать меня Калебом или Куби.

— Или папой, — вставляет папа.

— Как тебе хочется — так и можно.

Папа усмехается: — Можешь даже звать его Куби-Дуби-Ду. Ну, как Скуби-Дуби-Ду.

Рейн хохочет. Она, кажется, смотрела этот мультик, но, скорее всего, смеётся просто из-за папиной интонации.

— Куби-Дуби-Ду, — повторяет Калеб. — Мне нравится.

— Куби ду-ду, — пытается Рейн, и все смеются.

— Эй, по-моему, моя дочь только что назвала меня какашкой! — шутит Калеб.

Рейн визжит от смеха, и мы все, даже я, смеёмся вместе с ней.

— Ладно, команда, — говорит папа. — Главный шеф готов принять ещё теста и черники. Chef de partie — это ты, Рейни, у тебя ещё есть тесто?

Рейн пытается поднять миску, чтобы показать, и опрокидывает стоящую рядом кружку с кофе.

— Ой-ой, — виновато говорит она. — Плилось…

— Ничего страшного, — говорит Калеб одновременно со мной.

Я бросаюсь к ящику за полотенцем, но Калеб опережает меня, хватая бумажное. Вытерев лужу, он кладёт свою большую, разрисованную руку Рейн на голову и говорит:

— Не переживай, шеф. Все ошибаются. Главное — не паниковать, если можно, исправить ошибку и идти дальше. Правда, тётя Обби?

У меня перехватывает дыхание. — Правда.

Тепло растекается внутри. Не знаю, какое заклинание подействовало на Калеба и надолго ли, но ясно одно — за ночь с ним что-то произошло.

— Тётя Обби! — зовёт Рейн. Она тычет пальчиком в предплечье Калеба. — Это Куби паппа. Паппа убрал. Это паппа.

Грудь Калеба расширяется и замирает. Она только что назвала его папой? Сложно сказать. Но ощущалось именно так. Чёрт. Если мама решит, что папа поспешил с раскрытием правды, мы уже не сможем загнать этого джинна обратно в бутылку.

— Ага, — хрипло говорю я. — Папа убрал. Потому что хорошие папы так и делают.

— Паппа, паппа, паппа! — напевает Рейн, весело виляя попкой и мешая тесто.

— Я, эм… скажу маме, что завтрак готов, — бормочу я и, развернувшись, почти бегу через гостиную на ватных ногах.

Добравшись до мамы, я рассказываю ей всё, что только что произошло на кухне.

— Ты не выглядишь счастливой, — замечает она.

— Я насторожена. А если Калеб не дойдёт до суда, и тогда Рейн почувствует, что потеряла папу вдобавок к маме?

Мама улыбается.

— Думаю, это ситуация из серии «курица или яйцо». Сделала бы я так же? Нет. Но мне кажется, что принятие Калеба как папы только укрепит их связь и ещё больше мотивирует его не сдаваться.

— То есть ты думаешь, в итоге это будет хорошо? — едва слышно спрашиваю я.

— Думаю, это будет замечательно. — Она усмехается. — Твой отец прав далеко не всегда, боже упаси. Но вот в этом? Думаю, он был абсолютно прав.

Мы снова у моего домика. Точнее, у моего дома у озера, как его упорно называет Обри. Признаю, теперь это определение куда точнее — особенно после всех апгрейдов, которые сделал дед.

Древесину для новой террасы привезли примерно час назад, как раз когда я был на сегодняшнем Zoom-сеансе с консультантом по реабилитации. А теперь мы с Джо всё измеряем и готовим для моего большого проекта, пока Обри с мамой кидают пляжный мяч Рейн у кромки воды.

— Я думал разместить очаг вот там, — говорю я Джо, указывая на место. — Как думаешь, лучше врезаться в газовую линию или поставить баллон с пропаном?

Пока Джо объясняет плюсы и минусы каждого варианта, мой взгляд цепляется за движение на тихой глади озера. Примерно в сотне ярдов от берега вёслами работает мужчина в гребной лодке, и что-то в нём кажется мне неправильным. Мне мерещится, или он пялится на женщин и Рейн на лужайке?

У меня на загривке встают дыбом волоски, и просыпается инстинкт защитника. А вдруг это Ральф Бомонт? Я никогда не видел его фотографии — кто знает. Но рисковать я не собираюсь.

— Сейчас вернусь, — бормочу я Джо и быстрым шагом направляюсь к воде. Но стоит мне двинуться, как мужчина в лодке хватает вёсла и начинает отплывать, что делает его ещё более подозрительным. Пола говорила, что иск о лишении опеки был подан вчера, но она ещё не подтвердила, вручили ли Ральфу документы. Неужели кто-то из суда его предупредил? Или кто-то из правоохранительных органов? Всё-таки Ральф бывший полицейский.

С колотящимся сердцем я достаю телефон и быстро набираю сообщение Поле, спрашивая, вручили ли Ральфу повестку, и прошу прислать его фотографию. В тот момент, когда я нажимаю «отправить», рядом со мной останавливается Обри.

— Я тоже вчера видела парня, который наблюдал за домом из лодки, — говорит она.

— Того же самого?

— Не уверена. Вчерашний был в шляпе и в основном смотрел в сторону. Он тоже был далеко, как и этот, да и освещение было плохое.

— А лодка? Такая же?

— Не помню деталей. Я больше была сосредоточена на человеке в ней — у меня мурашки от него по спине побежали.

— Думаешь, это мог быть Ральф Бомонт? Вчерашний или сегодняшний?

Обри пожимает плечами.

— Вчерашний выглядел как любой другой пожилой белый мужчина. Как и этот. Как и сам Ральф. Может, это просто популярное место для рыбалки, а мы зря накручиваем себя.