— Хорошо, мистер Баумгартен. Думаю, я получила всё необходимое касательно условий проживания. Теперь давайте пригласим Обри и Рейн для интервью. Сначала я поговорю с Обри, затем — с Рейн в её комнате. И потом, если ваша сестра успеет приехать, с ней тоже.

— Миранда уже едет, — говорю я, поднимая телефон.

— Замечательно.

Я сглатываю и снова переминаюсь.

— Я не знал, что вы будете говорить с Рейн отдельно. Я думал, что смогу присутствовать. Она очень застенчивая.

— Обещаю, для неё это будет безболезненно. Мы поиграем в куклы, порисуем или поразукрашиваем, и пока она будет играть и отвлекаться, мы просто поболтаем. Обещаю, к концу она даже не поймёт, что с ней проводили интервью.

— Она правда очень-очень стеснительная, и я не хочу, чтобы она нервничала.

— Я тоже, уверяю вас. Я буду с ней очень аккуратна. Я занимаюсь этим уже двадцать лет, мистер Баумгартен. Она в надёжных руках.

Я вытираю вспотевшую ладонь о такой же вспотевший лоб, чувствуя, что меня вот-вот стошнит или я обделаюсь. Если когда-либо и был момент, чтобы опрокинуть стакан или затянуться жирным косяком, то это он.

— Только не давите на неё слишком сильно, хорошо?

— Не буду. Обещаю.

Я выдыхаю.

— Хорошо. Тогда… пожалуй, я пойду за Обри и Рейн.

— Я подожду здесь. Мистер Баумгартен?

Я оборачиваюсь в дверях.

— Сделайте глубокий вдох. У вас всё отлично получается.

Я в третий раз проверяю ремни на автокресле Рейн на заднем сиденье моего нового Volvo.

— Будет так весело, Рейни. Тебе понравится кормить уточек.

— Уточки! — кричит Рейн, победно вскидывая кулачок.

Желудок снова скручивает. Она и не подозревает, что кормить их будет не со мной.

Когда социальный работник сообщил, что я должен сделать немыслимое — а именно привести мою сладкую, ангельскую дочку на встречу с самим дьяволом (разумеется, под бдительным присмотром социального работника), я попытался отказаться. Умолял. Приводил доводы. Но, как оказалось, это мероприятие назначено судом и не подлежит обсуждению. И вот теперь, после множества заверений со стороны социального работника и очень долгого разговора с Обри прошлой ночью, я здесь — пристёгиваю свою малышку в машине, чтобы сделать то, чего я делать не хочу. Я хотел, чтобы Обри сегодня поехала со мной, но социальный работник сказала, что для Рейн — с учётом её тревоги разлуки — всё пройдёт легче, если ей придётся сказать «пока» только один раз.

— Всё будет хорошо, — говорит Обри за моей спиной, когда я закрываю заднюю дверь машины.

— Если он хоть пальцем к ней прикоснётся, я всё прекращу.

— Он не прикоснётся. Социальный работник сказала, что ему строго велено ни в коем случае не трогать её.

— Я просто говорю: если прикоснётся — я её заберу.

— Мы должны следовать решению судьи, Калеб. Смотри на лес, а не на отдельные деревья. Пожалуйста.

Местом сегодняшней встречи выбран районный парк с утиным прудом, всего в пяти милях от моего дома. Когда я паркую Volvo на стоянке, социальный работник машет мне в приветствие. Через мгновение из уже припаркованной неподалёку машины выходит седовласый мужчина.

Ральф Бомонт.

Я видел его на фотографиях. Но теперь, увидев его вживую, я ещё больше убеждаюсь, что именно он был тем ублюдком в лодке. К сожалению, «парень в лодке» тогда находился слишком далеко, чтобы быть уверенным наверняка.

— Уточки! — кричит Рейн с заднего сиденья, радостно болтая ногами, и меня пронзает острое чувство вины. Моя застенчивая, пугливая дочка сейчас полностью мне доверяет. Как я могу предать это доверие, передав её двум незнакомцам — пусть даже всего на несколько минут? Социальный работник в прошлый раз идеально справилась с Рейн, как и обещала, так что, возможно, и сегодня она сотворит чудо, даже в присутствии Ральфа. Но в его манере держаться есть что-то такое, от чего по спине пробегает холодок, и я боюсь, что Рейн тоже это почувствует.

— Там много уточек, — бормочу я. — Тебе будет очень весело.

С тяжёлым, колотящимся сердцем я выхожу из машины, отстёгиваю Рейн и, крепко прижимая её к себе, направляюсь к социальному работнику и самому дьяволу.

— Здравствуйте, мистер Баумгартен, — вежливо говорит социальный работник, и улыбается Рейн: — Ты меня помнишь? Мы играли в куклы у тебя в комнате.

Рейн застенчиво утыкается мне в грудь и молчит.

— Привет, Рейн, — говорит Бомонт. Он делает шаг вперёд, и я инстинктивно делаю шаг назад, что его явно раздражает. — Я твой дедушка, — добавляет он. — Папа твоей мамы.

Я прикусываю язык. Ты не дедушка Рейн. И ты не был отцом бедной Клаудии. Ты был её чёртовым насильником.

— Я слышал, тебе нравится кормить уток, — продолжает Бомонт. — Я подумал, мы могли бы покормить их вместе и поговорить о твоей маме.

Социальный работник что-то говорит о том, чтобы я опустил Рейн на землю, но я рефлекторно прижимаю её к себе ещё крепче.

— Мистер Баумгартен, с ней всё будет в порядке, — говорит социальный работник. — Я буду здесь всё время.

— Хочешь покормить уток с этой милой тётей? — выдавливаю я.

— Нет, — говорит Рейн мне в грудь, и мне кажется, что сердце буквально трескается.

— Ты же любишь кормить уток, малышка.

— Паппа кормит уток.

Социальный работник пытается её уговорить, но Рейн упирается.

Я не знаю, что делать.

Я не могу поставить её на землю — она цепляется за меня изо всех сил.

Но, как сказала Обри, выбора у меня нет. Это предписание суда.

Чёрт. Если я вернусь домой и скажу Обри, что сегодня так и не передал Рейн, она взорвётся.

— Всего на несколько минут, — воркую я. — Будет весело.

Я снова пытаюсь опустить её, но она вцепляется в меня ещё сильнее и кричит: — Нет, папочка! Нет, нет, неееет!

Мне кажется, сердце разлетается на миллион осколков. «Нет» — её любимое слово в последнее время, но обычно она протестует совсем не так. Сейчас мой малыш выглядит по-настоящему напуганным. Словно увидел привидение. У неё какое-то шестое чувство насчёт этого опасного, пустого внутри человека? Или это моя собственная напряжённость её пугает?

Сдерживая слёзы, я говорю Рейн, что буду рядом. Что это всего на несколько минут. Что это та самая милая тётя, с которой она играла в куклы. Но убеждать малыша — дело безнадёжное, мои слова не действуют вообще.

Наконец социальный работник сама пытается уговорить Рейн. И как раз в тот момент, когда мне кажется, что она начинает немного смягчаться у меня на руках, возможно даже соглашаться, Ральф резко рявкает, требуя, чтобы она была послушной и делала, что ей сказали — и моя девочка разражается слезами и цепляется за меня, как за спасательный круг.

Да пошло оно нахуй.

Он может и не прикоснулся к ней, но его резкий тон явно напугал её до смерти. Есть постановление суда или нет — я сделаю то, что лучше для моей дочери, и уберу её отсюда к чёртовой матери.

— Всё хорошо, малыш. Тебе не нужно идти. Папа с тобой.

Пока Ральф выходит из себя, я смотрю на социального работника, вызывая её возразить мне.

— Либо я остаюсь здесь с ней, либо забираю её прямо сейчас.

— Он не имеет права так поступать! — орёт Ральф. — Заставьте его отдать её мне!

— Сэр, — говорит социальный работник Ральфу. — Отойдите назад и молчите.

— Я не буду молчать! Он нарушает мои законные права!

— Сэр, отойдите назад. Я больше не буду предупреждать.

С меня хватит.

Обхватив Рейн надёжно и крепко, я говорю социальному работнику: — Моя дочь очевидно боится этого человека, и не без причины. Он для неё незнакомец.

Бомонт фыркает: — Говорит человек, который сам познакомился с ней всего месяц назад.

Ответить мне, к сожалению, нечего, поэтому я молча разворачиваюсь и иду к машине, пока Бомонт истерически орёт мне вслед, а социальный работник кричит ему, чтобы он успокоился и замолчал.