— Больше никаких хлопающих дверей, — бормочу я, когда мы идём рядом по тихой улице. — Когда я услышала этот грохот, я вздрогнула. Уверена, Рейн тоже. Это то, чего ты хочешь? Чтобы женщины в твоей жизни вздрагивали и боялись тебя?

Калеб выглядит уничтоженным. Ему физически плохо.

— Нет. Это последнее, чего я хочу.

— Тогда ты хреново это показываешь.

— Я хлопнул дверью, потому что злился на себя. Не на Рейн.

— Думаешь, она это понимает?

Он тяжело выдыхает.

— Слушай. Ты не робот, ясно? У тебя будут нормальные, естественные чувства в сложных ситуациях. Но как отец ты не можешь терять контроль над своим поведением из-за этих чувств. Ты понимаешь, о чём я?

— Я не идиот, Обри. Да, понимаю.

Он сердито смотрит на меня, но мне всё равно. Если бы речь шла только о нём и обо мне — я бы давно отпустила ситуацию. Но это касается Рейн.

Мы подходим к крыльцу дома моих родителей. Я останавливаюсь и пристально смотрю на него.

— Ты сейчас будешь вести себя как родитель? — спрашиваю я, удерживая его взгляд.

Он медленно кивает, словно прикусывая язык. Я открываю дверь и вхожу в дом.

— Всё в порядке? — спрашивает мама. Она сидит в кресле с Рейн на коленях, по телевизору идёт мультик, папа лежит на диване.

— Всё хорошо, — бодро говорю я. — Калебу просто нужно было перевести дух.

— Простите за дверь, — бормочет Калеб. — Этого больше не будет.

Мама ободряюще улыбается — куда более сочувственно, чем он, по моему мнению, заслуживает.

— Эмоции зашкаливают, — говорит она. — Ситуация непростая.

— Это не оправдание, — отвечает Калеб. — Я взрослый. Родитель. Я не имею права так себя вести. Никогда.

Мама бросает на меня взгляд: Как ты это сделала?, но Калебу говорит:

— Ты ещё учишься, милый. Никто не идеален.

Она целует Рейн в макушку, но та слишком сонная чтобы отреагировать.

— Думаю, сегодня ей лучше остаться здесь, — говорит Калеб. — Маленькие шаги. Завтра попробуем снова.

Мама кивает.

— Думаю, так будет лучше. Приходите утром пораньше на завтрак и попробуем снова.

Калеб чешет татуированный бицепс.

— А можно мне тоже остаться на ночь? Мне не нужна кровать. Я могу поспать на полу.

Мама озадаченно смотрит на него.

— Зачем, если ты можешь проехать двадцать пять минут и спать в своей удобной кровати?

Калеб не сводит глаз с сонного лица Рейн.

— Если ей снова приснится кошмар, я хочу быть здесь.

Мы с родителями переглядываемся. Нас всех одинаково трогает его просьба.

— Конечно, можешь остаться, — мягко говорит мама. — Наш дом — твой дом, Калеб.

— Спасибо, миссис Кэпшоу.

— Барбара. Ты теперь часть семьи.

У Калеба дёргается кадык. — Спасибо, Барбара.

Подмигнув Калебу, мама обращается к Рейн:

— Знаешь что, Пухляш? Куби сегодня останется на ночь, чтобы быть рядом, если тебе приснится кошмар. Правда мило?

Рейн кивает, но видно, что она почти не слушает.

— Эй, Рейн, — тихо говорит папа. — Как насчёт того, чтобы сегодня сказку на ночь тебе почитал Куби, а не я?

— Нет. Не Куби, — сонно бормочет Рейн. — Поп-Поп.

— Я почитаю тебе завтра вечером, — говорит папа.

Я смотрю на Калеба. Он смотрит на Рейн так, будто готов упасть на колени и умолять её полюбить его. Принять. Простить. Но говорит он спокойно и терпеливо — так, что никак не выдаёт внутренний хаос.

— Пусть сегодня читает Поп-Поп, — говорит он. — Я почитаю тебе в другой раз. Когда ты будешь готова.

Я обмениваюсь с мамой ещё одним взглядом, на этот раз признающим: я впечатлена. Мама поворачивается к Калебу и мягко улыбается:

— Я принесу тебе подушки и одеяла, милый. Диван, конечно, не идеальный, но всё лучше, чем пол.

Я просыпаюсь в своей детской двуспальной кровати, широко зевая, и на ощупь ищу рядом Рейн. Её нет. Сходив в ванную, я босиком иду по коридору в сторону гостиной, по пути машу маме, крутящей педали на велотренажёре.

В гостиной диван пуст, если не считать аккуратно сложенного пледа и подушки сбоку. Калеба тоже нет.

Из соседней комнаты, кухни, до меня доносится милый смешок. Значит, туда мне и дорога.

Остановившись в дверном проёме, я вижу отца, Калеба и Рейн — малышка стоит на стуле рядом с возвышающимся над ней Калебом, и вся троица с энтузиазмом готовит завтрак. Калеб присматривает за Рейн, которая что-то мешает в миске на столешнице, а папа, опираясь на один костыль, стоит у плиты и командует сковородой. Все трое стоят ко мне спиной, и я прислоняюсь плечом к косяку, впитывая эту трогательную картину.

— Я и не знал, что бананы можно разминать и добавлять прямо в тесто, — говорит Калеб отцу.

— Так гораздо вкуснее, чем резать их и класть сверху, — отвечает папа. — Рейни любит именно так.

— Я лулю, — подтверждает Рейн.

— А я люблю тебя, — тут же парирует папа.

Я улыбаюсь. Это классическая папина фраза. Всякий раз, когда я говорила, что люблю что-то в этом мире — большое или маленькое, он всегда отвечал: «А я люблю тебя». Так приятно видеть, как мой отец дарит свою любовь ещё одной маленькой девочке. И знать, что Калеб наблюдает за ним и, надеюсь, перенимает лучшие отцовские приёмы.

— Вообще-то банановые панкейки — это у Рейни второй любимый вариант, — объясняет папа Калебу. Потом обращается к Рейн: — Скажи Куби, какие панкейки ты любишь больше всего, Рейни.

— С шоко-чипами! — гордо отвечает она, продолжая мешать содержимое своей пластиковой миски.

— Запомни это, Куби, — говорит папа. — Совсем скоро именно ты будешь отвечать за панкейки.

— Принял, — кивает Калеб. — В следующий раз мы купим побольше шоколадных капель.

Я снова улыбаюсь. Мы. Слово маленькое и, возможно, ничего не значащее. Но то, как Калеб его произнёс, заставляет меня подумать, что он смирился с реальностью: по крайней мере, ближайшие три недели, куда бы он ни шёл, он всегда будет «мы».

— Вкууусно, — мурлычет Рейн.

— Ой-ой, — говорит папа. — Ты что, попробовала тесто, хитрюга?

Рейн визжит от восторга, выдавая себя, и все трое разражаются счастливым смехом.

— Ладно, мой маленький chef de partie, — говорит папа, когда смех стихает. — Посмотрим, всё ли ты домешала. — Потом объясняет Калебу: — Это по-французски означает «кондитер».

Папа в юности работал в фастфуде и однажды решил, что каждому на кухне нужно выдать пафосный титул, как в дорогих французских ресторанах. С тех пор он щеголяет этой терминологией — без малейшего французского акцента.

— Готово? — спрашивает Рейн, с надеждой глядя на Калеба.

— Ага. Отличная работа. Так, подожди-ка… это что, дырка размером с палец? Подозрительно похоже на дырку от пальца Рейн!

Все снова заливаются смехом.

— Это я! — радостно объявляет Рейн, и все опять смеются.

Я хватаюсь за сердце. Есть ли в мире звук лучше детского смеха от души? Если есть, я его ещё не слышала.

— Ладно, команда, — говорит папа. — Теперь сделаем тесто с черникой. Бабушка и тётя Обби больше всего любят черничные панкейки.

— Ням, — бормочет Рейн.

— Правда? — удивляется папа. — Я думал, черника у тебя на третьем месте.

— Тетьем, — подтверждает Рейн.

— Но всё равно «ням»? — смеётся папа.

— Няяям, — с особым энтузиазмом отвечает Рейн, и они снова смеются вместе.

— А можешь показать три пальчика? — спрашивает папа.

У неё не получается, и Калеб мягко помогает, аккуратно переставляя её маленькие пальцы. Мелочь, знаю. Но то, как огромные татуированные руки Калеба осторожно направляют пальчики Рейн, заставляет моё сердце сбиться с ритма.

— Вот так, — воркует Калеб и ерошит её светлые волосы. — Ладно, шеф… э-э… party. — Он смотрит на папу. — Chef party?

— Chef de partie.