— Нет, нет, нет! — кричит Рейн, мотая своей маленькой головкой. — Нет, спасиба.

Калеб поднимает на меня убитый взгляд, на его лице читается немой вопрос: И что теперь?

Мы у моих родителей — приехали забрать Рейн на ночь, раз уж дом Калеба готов к её приезду. Когда мы прибыли около часа назад, мама почти закончила готовить ужин, так что мы сели за стол и прекрасно поели всей семьёй. И в целом атмосфера была спокойной и комфортной, особенно если судить по тому, как Рейн взаимодействовала с Калебом.

После ужина я искупала Рейн и надела на неё уютную пижаму с закрытыми ножками, рассчитывая, что по дороге к дому Калеба она уснёт. Всё это время я рассказывала ей про озеро, уточек и новые игрушки, которые ждут её там. Тогда она выглядела воодушевлённой. Так что же случилось сейчас? Совершенно внезапно, когда я попыталась вынести Рейн на улицу и отнести к Большой Бетти, чтобы ехать к Калебу, она начала кричать и отказываться.

Уперев маленькие ручки в бока и скорчив гримасу, точь-в-точь как у Клаудии, Рейн кричит:

— Я не пойду в дом Куби! Я останусь у бабушки и Поп-Попа!

— Я буду с тобой, — ласково воркую я. — Я даже буду спать с тобой там, как мы всегда делаем здесь. А утром мы покормим уточек.

Папа подключается: — Спорю, Калеб утром сделает тебе блинчики, как я всегда делаю.

— Конечно, — подтверждает Калеб.

— Нет, нет, нет! — вопит Рейн, её лицо становится красным, как свёкла. — Мама делает блинчики! Не Куби!

Чёрт. Это катастрофа. Я закрываю лицо руками, чтобы Рейн не увидела слёз, жгущих мне глаза. Каждый раз, когда мне кажется, что горе этого бедного ребёнка понемногу отступает, происходит что-то подобное и напоминает: она потеряла весь свой чёртов мир, и от этого невозможно оправиться за пару недель.

Пока моё лицо всё ещё скрыто в ладонях, из другой части гостиной раздаётся отчётливый звуки — входная сетчатая дверь резко распахивается и с грохотом захлопывается.

Он не мог. Только не это.

Я поднимаю голову. Как и предполагалось. Калеб исчез. Чёрт побери.

— Ты справишься с ней? — шепчу я маме и вылетаю за дверь.

На улице я почти сразу замечаю своего беглеца — он мчится вверх по улице длинными, мощными шагами, его сильные ноги работают на полную, а мускулистые руки размахивают в такт бегу.

— Калеб! — ору я изо всех сил. — Ты не можешь никуда уходить без меня!

Калеб не останавливается. Более того, этот засранец ускоряется.

Стиснув зубы, я бегу за ним, но из-за разницы в росте и длине шага сократить дистанцию не могу.

— Калеб Баумгартен! — кричу я, срывая голос. — Если ты сейчас же не остановишься, я сегодня не подтвержу твою трезвость, и тебе придётся начинать всё сначала!

Калеб резко останавливается. Я тоже — держась за колющую боль в боку.

Он разворачивается примерно в сорока метрах от меня, тяжело дыша. И когда наши взгляды встречаются, он смотрит на меня так, будто это моя вина, что Рейн не хочет ехать с ним. С шумным выдохом он срывает с головы чёрную вязаную шапку, и его тёмно-русые волосы тут же взъерошиваются.

Чёрт.

Именно это слово он только что произнёс. Я не слышу его отсюда, но по губам всё ясно.

Я делаю жест рукой: иди сюда.

Он медлит. Хмурится. Пинает камень на дороге. Но в конце концов медленно направляется ко мне.

— Ты не можешь так делать, — резко говорю я, когда он подходит достаточно близко.

— Мне нужна была минута для себя, — огрызается он в ответ.

— Я не могу спускать с тебя глаз, если ты не в контролируемой обстановке. Иначе я не смогу подтвердить твою трезвость...

— Чёрт возьми, Обри. Да отстань ты уже, а?

Я вскидываю брови.

— Прости? Это ты умолял меня быть твоей нянькой, Калеб, кем я вообще не хотела быть. Так что можешь поискать кого-нибудь другого...

— Перестань дышать мне в затылок! Это вообще не про тебя. Мне просто нужна была грёбаная минута.

Я скрещиваю руки на груди.

— Скажи-ка мне вот что. Как ты думаешь, бегство от Рейн поможет ей доверять тебе, или наоборот? М?

Калеб делает долгий, измождённый выдох. Его плечи опускаются. Он смотрит в небо.

— Почему она меня не любит? Сколько ещё мне нужно биться головой о чёртову стену?

У меня отвисает челюсть. — Ты сейчас серьёзно?

Он снова смотрит на меня жёстким, тяжёлым взглядом. Да. Он абсолютно, мать его, серьёзен.

— Ты этим занимаешься меньше сорока восьми часов, — раздражённо напоминаю я. — И уже готов сдаться?

— Я этого не говорил.

— Зато сказали твои поступки. А поступки говорят громче слов. Ты сбежал, когда стало трудно, Калеб. Снова.

— Я просто взял паузу.

— Называй как хочешь, но я увидела, как ты в очередной раз выбрал бросить Рейн.

Он фыркает.

— Отцы не могут брать паузы, когда им вздумается, Калеб. Иногда им приходится оставаться и быть взрослым в комнате — даже когда это бесит. Даже когда они чувствуют себя отвергнутыми. Даже когда они рок-звёзды, привыкшие к обожанию и бесконечному подхалимству.

Он фыркает снова и закатывает глаза.

— У неё была истерика, — продолжаю я. — Не только потому, что она скучает по Клаудии. Не только потому, что она тебя толком не знает. Не только потому, что она тебя проверяет. А потому, что она ещё не умеет регулировать свои эмоции. Потому что ей два года, и у неё не всегда есть слова, чтобы выразить свои большие чувства.

Он наконец начинает слушать, и я добавляю:

— Тебе будет приятно узнать, что истерики у неё бывают и со мной.

Он выглядит удивлённым. И, да — довольным.

— И если бы Клаудия была жива, истерики были бы и с ней, — я прищуриваюсь. — Ты спрашивал, что нужно? Последовательность. Упорство. Доказать Рейн, что ты не сбежишь, ни при каких обстоятельствах, сколько бы она ни кричала и ни проверяла тебя. Знаешь, чему ты её только что научил? «Когда мне страшно и грустно, Куби меня бросает». Это именно тот урок, который ты хотел ей сегодня преподать?

Пока я говорю, Калеб то и дело морщится, будто я вонзаю ему в грудь ледяную иглу. Но он молчит.

— Родительство — это «покажи, а не расскажи». Покажи Рейн, что она может тебе доверять, и она доверится. Может, не сегодня, но скоро. А если будешь убегать при первых трудностях — она не будет доверять тебе никогда. Продолжай в том же духе, и мне придётся сказать судье, что я не считаю тебя способным быть отцом. Что, наоборот, мне следует передать полную опеку.

Я не планировала раскрывать Калебу план Б. Я думала, если придётся менять стратегию на слушании, я просто огорошу его этим. Но сейчас я не могу придумать лучшего способа привести его в чувство, чем обозначить все возможные последствия его решений.

— Если ты понял, что быть отцом — не то, чего ты хочешь, тогда перестань тратить моё время и время Рейн. Перестань путать её и давать ложную надежду. Она уже пережила слишком много, и я не позволю тебе травмировать её ещё больше.

Калеб долго сверлит меня напряжённым зелёным взглядом. От него буквально исходит жар. Очевидно, сейчас он меня ненавидит. Это написано на его...

Без всякого предупреждения Калеб кладёт большую, шершавую ладонь мне на щёку и наклоняется, чтобы поцеловать. И хотя я фантазировала об этом весь день, я каким-то потусторонним усилием воли упираюсь ладонью ему в грудь и отворачиваю голову.

— Нам нельзя, Калеб. Мы не можем.

Он убирает руку и отступает.

— Прости, — бормочет он. — Это больше не повторится.

Чёрт. Это я его остановила — так почему же мне так больно от того, что он уважает мои границы?

— Пойдём обратно в дом, — хрипло шепчу я.

Он глубоко вдыхает. — Хорошо.

— Но только если ты уверен, что не сбежишь. Если нет...

— Я останусь.

— Точно?

— Пошли.

Я разворачиваюсь и иду к дому родителей на ватных ногах. Чёрт. Его губы были так близко. Так близко, что всё моё тело будто закоротило.