Обри шевелит пальцами протянутой руки.

— Ключи, Калеб. Давай. Не заставляй меня подходить и вытаскивать их из твоего кармана самой.

От одной этой мысли мой член начинает твердеть. Вдруг именно этого я и хочу больше всего: почувствовать её руку в моём кармане, как она задевает мою нарастающую эрекцию. Но, разумеется, я не могу её к этому принудить. Она уже чётко сказала «нет», когда я попытался поцеловать её вчера посреди улицы у дома её родителей.

С тяжёлым вздохом я достаю ключи из кармана и протягиваю ей. А потом — в основном для того, чтобы Обри не заметила бугор, который теперь отчаянно выпирает из моих джинсов, разворачиваюсь и тяжело топаю по коридору в свою спальню.

С каждым шагом злость внутри только нарастает. Больше раздражения. Больше беспокойства и ощущения отверженности. Поэтому, добравшись до двери, я резко распахиваю её и вваливаюсь в комнату, намереваясь с грохотом захлопнуть дверь, чтобы выразить своё недовольство. Но в последний момент я слышу в голове слова Обри со вчерашнего дня — и останавливаюсь.

Больше никаких хлопающих дверей, Калеб. Ты не можешь контролировать свои эмоции, но можешь контролировать своё поведение в ответ на них.

Чёрт возьми.

Скорее из желания доказать, что я не тот инфантильный папаша, каким меня считает Обри, чем по любой другой причине, я аккуратно закрываю дверь за собой — тихим, вежливым щелчком, несмотря на то, как сильно мне хочется насладиться удовлетворением от хорошего хлопка. Закрыв дверь, я стаскиваю с себя одежду, ложусь в кровать и разбираюсь со своей бушующей эрекцией, фантазируя о примерной Обри Кэпшоу, которая кончает мне на лицо.

— Да, ты хотел улизнуть прошлой ночью, но ты этого не сделал, — говорит моя консультантка Джина с экрана компьютера. — Это единственное, что имеет значение. Мысли — не поступки, Калеб. Значение имеют именно поступки.

Я никогда не был с Джиной настолько честен, как сейчас, во время этого сеанса. До сегодняшнего дня я воспринимал себя как невольного заложника реабилитации. Жертву. И вёл себя соответственно: отмалчивался, заставлял Джину буквально вытаскивать из меня каждое слово. Но сегодня утром, по какой-то причине, я проснулся с желанием попробовать иначе — действительно постараться. Поэтому сразу признался в том плохом поступке, который собирался совершить прошлой ночью. В том, который Обри учуяла и предотвратила, тем самым спасая меня от самого себя.

— Тебе стоит рассказать Обри правду о прошлой ночи, — говорит Джина. — Чем честнее ты с ней будешь, тем больше она сможет тебе помочь.

Я откидываюсь на спинку стула, кривя губы. Не могу поверить, насколько близко я был к катастрофе. Я не хотел себе в этом признаваться, но, возможно, реабилитация мне действительно нужна.

— Я подумаю.

Когда сеанс заканчивается, я закрываю ноутбук, встаю из-за кухонного стола и иду искать Обри в гостиной. Комната пуста. Я заглядываю в спорт-игровую, решив, что она может заниматься там йогой, но и там её нет. Тогда я выхожу на улицу и нахожу Обри сидящей на коврике для упражнений на траве у берега.

Она одета в спортивную одежду, но не занимается йогой. Колени подтянуты к груди, лоб прижат к ним, плечи дрожат от рыданий.

Чёрт.

Я бросаюсь к ней и опускаюсь рядом на землю.

— Что случилось, милая? Что произошло?

Когда Обри поднимает голову, у меня сжимается сердце от вида её заплаканного лица. Я инстинктивно раскрываю объятия, приглашая её прижаться ко мне, но она лишь снова опускает голову и плачет, уткнувшись в руки.

Не зная, что ещё делать, я глажу её дрожащую спину.

— Скажи мне, детка. Пожалуйста.

Я настороженно оглядываюсь. Не вернулся ли мужчина с лодки? Не был ли он всё-таки Ральфом Бомонтом?

Обри поднимает голову и всхлипывает: — Я не знаю, как с этим справляться.

— С чем? С тем, чтобы нянчиться со мной? Потому что у тебя отлично получается. Более того...

— Мне всего двадцать четыре! — вскрикивает она, её тёмные глаза обрамлены слезами. — Меньше месяца назад я потеряла лучшую подругу всей жизни, а теперь внезапно должна быть матерью-одиночкой на полную ставку, нянчиться с твоей задницей, помогать тебе превращаться в образцового, мать его, отца, и одновременно самой учиться быть хорошим родителем, хотя я ни черта не понимаю, что делаю!

Я глажу её по спине.

— Всё хорошо, детка. Ты справляешься.

— Я притворяюсь! Я не знаю, что делаю, Калеб!

— Сделай глубокий вдох. Дыши, Обри. Ты звезда.

Обри икает и вытирает глаза.

— Мне снова приснился кошмар про Клаудию. Самый страшный из всех. Она умоляла меня не позволить отцу забрать Рейн и сделать с ней то же самое, что он сделал с Клаудией в детстве.

У меня замирает сердце. Обри рассказывала, что Ральф избивал мать Клаудии. Но о том, что он бил саму Клаудию, она не говорила.

— Ральф бил Клаудию?

Ноздри Обри расширяются.

— Он делал с ней кое-что хуже. Самое худшее. Снова и снова. С тех пор, как ей было лет девять или десять.

У меня сводит желудок. — Господи Иисусе…

— Клаудия призналась мне, когда нам было по двенадцать. Но сказала, что он убьёт её и мать, если я кому-нибудь расскажу. Я так и не рассказала. А теперь её нет, и мне придётся жить с этой ошибкой всю оставшуюся жизнь.

Она вытирает глаза.

— Мои родители помогли бы Клаудии и её маме, если бы я была достаточно умна, чтобы сказать правду.

— Ты была ребёнком.

Обри качает головой.

— Ральф внушил Клаудии, что ей никто не поверит, потому что он полицейский. И она поверила. И я тоже. А теперь, будучи взрослой, я ясно вижу, что мы просто сыграли ему на руку.

Она закрывает лицо руками.

— И теперь, из-за меня, на слушании будет моё слово против его, потому что Клаудии нет рядом, чтобы сказать судье правду. И я не знаю, хватит ли моего слова, чтобы защитить Рейн.

Я осторожно убираю её руки от лица и смотрю ей в глаза — глубокие, измученные.

— Я не позволю Ральфу забрать её. Дыши, детка. Вот так. Всё будет хорошо.

Когда подбородок Обри начинает дрожать, я снова раскрываю объятия, и на этот раз она падает в них и позволяет мне держать её, пока она рыдает несколько минут подряд.

Когда она немного успокаивается, говорит:

— Когда я переехала к Клаудии в Сиэтл, мы впервые по-настоящему всё обсудили как взрослые. Она уже ходила к терапевту, у неё было много прорывов, связанных с детством и насилием. Она даже собиралась набраться смелости и заявить на отца в полиции Сиэтла. Но теперь у неё никогда не будет такого шанса.

— Бедная Клаудия.

— Она была потрясающей, Калеб. Лучшей матерью для Рейн. Лучшей подругой для меня. Я так хотела бы, чтобы ты знал её настоящую. Она была гораздо больше, чем та фанатка-группи, которую ты встретил.

У меня сердце колотится, будто по нему бьют барабанными палочками.

— Если бы она приняла моё предложение прилететь с Рейн ко мне в Лос-Анджелес, я бы смог...

— Что? — Обри потрясена. — Ты этого не говорил.

— Я… да. Я предложил оплатить перелёт Клаудии и Рейн ко мне домой, в ЛА.

— Когда?

— Примерно через шесть месяцев после рождения Рейн. Я написал Клаудии напрямую, не через адвокатов, умолял привезти ребёнка ко мне в Санта-Монику. Рассказал о диагнозе моей матери, объяснил, что времени мало. Но Клаудия отказала.

— Ты уверен? Может...

— Её точные слова были: «Отъебись».

Обри ахает. — Я не верю.

— Письмо у меня сохранилось.

— Но… — Обри трёт лоб. — Я тогда уже жила с Клаудией, и она рассказывала мне всё. Она постоянно говорила о тебе и о том, как жаль, что «мудацкий донор спермы» не проявляет никакого интереса к своей прекрасной дочери. Почему она говорила это мне, но даже не упомянула, что ты звал их к себе?

— Возможно, ей было стыдно признаться, что она меня отшила.