Жалею? Он снова мимо настолько, что хочется влепить ему пощёчину. Как он вообще мог так подумать — после того, как моё тело реагировало на его тело? И не один раз, а три?

— Я ни о чём не жалею. Желание поступить правильно ради Рейн — это не то же самое, что сожалеть о том, что было между нами. Не всё всегда крутится вокруг тебя.

В его глазах вспыхивает злость, и я понимаю, что накосячила. Зачем я это сказала? Почему я так его отталкиваю?

— Да, конечно, всё всегда обо мне, — выплёвывает он. — Именно поэтому я торчу в грёбаном Прери-Спрингс три грёбаные недели, когда всё, чего я хочу, это спать в своей чёртовой кровати в Санта-Монике. Поэтому я рискнул и ушёл из реабилитации раньше, даже не зная, получится ли...

Рейн влетает на кухню в ярко-розовом бикини с рюшами, которое Калеб купил ей в Биллингсе, и он сжимает губы. Хотя слово «в бикини» тут, пожалуй, натяжка: верх на ней надет задом наперёд и вверх ногами, а трусики — наизнанку.

— Отличная работа, малышка! — гаркает Калеб как раз в тот момент, когда я собираюсь подойти к Рейн и помочь ей всё надеть правильно. — Готова к панкейкам? — громогласно спрашивает Калеб, подхватывая её на руки.

— Даааа! — визжит она.

Усаживая Рейн на стул, Калеб смотрит на меня так, будто хочет меня придушить. Или трахнуть? А может, и то и другое.

Я сажусь рядом с Рейн, решив, что Калеб прав: лучше поддержать её самостоятельность, чем поправлять перепутанный купальник. В конце концов, надет ли он правильно или наизнанку и задом наперёд — свою функцию он всё равно выполняет, верно?

А вот что работает куда хуже — так это мы с Калебом. Очевидно, никто из нас не понимает, как ориентироваться в этой новой, физической стадии нашего вынужденного «что-то-там-между-нами». И я совершенно не представляю, как дальше добиться ясности.

Открывается входная дверь.

В поле моего бокового зрения появляются белые кроссовки.

Я поднимаю взгляд от деревянной доски, которую прикручиваю к террасе. — Привет.

Обри прикусывает нижнюю губу.

— Привет. Там внизу отличный вид.

Теперь, когда мы наконец одни, я не могу удержаться от флирта, даже несмотря на то, что до сих пор не понимаю, какого чёрта произошло сегодня утром на кухне. Почему у нас вышла эта странная стычка, если прошлой ночью всё было просто сверхъестественно невероятно.

— Я или терраса?

Обри устраивается в ближайшем кресле.

— И то и другое.

Я опускаю взгляд, чтобы скрыть улыбку. Это первый раз за весь день, когда Обри хотя бы намекнула на флирт со мной. Теперь, когда она уложила Рейн спать, это значит, что игра снова начинается? Очень на это надеюсь, потому что я весь грёбаный день жаждал повторения прошлой ночи. Только на этот раз я собираюсь трахнуть Обри четыре раза за вечер — просто чтобы преподать ей урок за то, что она наезжает на меня, когда я меньше всего этого ожидаю. Да, она произнесла это так, будто делает огромное одолжение. Будто последнее, чего она хочет, это сделать мне комплимент. Но она его сделала. А значит, для меня это зелёный свет на полной скорости — даже если я всё ещё в замешательстве из-за утра.

Справившись с самодовольной улыбкой, я снова поднимаю глаза на Обри. На этот раз с откровенным желанием во взгляде.

— Сверху ты тоже отлично выглядишь. Очень, очень отлично.

Честно говоря, она выглядит куда лучше, чем просто «отлично»: в своих коротких шортах и укороченном топе, открывающем восхитительный кусочек её живота, она похожа на чёртов влажный сон. Я откладываю инструмент и усаживаюсь прямо на задницу, опираясь предплечьями на колени.

— Рейн уснула?

— Вырубилась на второй странице книжки с картинками.

Я снимаю рабочие перчатки, пальцы покалывает от желания прикоснуться к ней. Заставить её кончить снова, как прошлой ночью.

— Мелкая сегодня оторвалась на полную.

— Это точно. — Обри улыбается. — Она тебя обожает, папочка. Ты сегодня отлично справился.

Сердце пропускает удар. Сегодня у меня был потрясающий день с моей девочкой и с Обри. День, который ясно дал понять, что я делаю серьёзные успехи. По крайней мере, с Рейн. А вот что думает Обри — я, чёрт возьми, не знаю. Но в том, что касается Рейн, этот день был настолько хорош, что напоминал мне мои собственные идеальные детские дни у озера.

Меня до сих пор дико задевает фраза, которую Обри бросила утром сгоряча: «Не всегда всё крутится вокруг тебя». Ну да, спасибо, капитан Очевидность. Если бы всё всегда было обо мне, меня бы не было в грёбаном Прери-Спрингс. Даже спустя двенадцать часов этот дерьмовый комментарий всё ещё бесит. Но, как бы то ни было, подумав об этом весь день, я понял: Обри была права, напомнив мне о слушании. И о том, что нам нужно держать всё в секрете — по крайней мере, от Рейн, до тех пор.

Обри указывает на мой телефон, лежащий рядом на террасе. Из него орёт песня из моего плейлиста Zepp.

— Что это за песня?

— «Kashmir».

— Снова Led Zeppelin?

— Ага. Это одна из их самых известных песен.

Похоже, мы не будем трахаться в ближайшее время. Мы будем разговаривать. Только не о том, что весь день крутится у меня в голове. Не о том, что, чёрт возьми, произошло утром на кухне и почему мне кажется, что Обри внезапно отталкивает меня, несмотря на нашу офигенную ночь вместе.

Обри отбивает ритм носком белого кроссовка по дереву под креслом.

— Я узнаю голос. Как его зовут?

Серьёзно?

— Роберт Плант. У него один из лучших и самых узнаваемых голосов в истории рока.

И это правда — Роберт Плант бог рока. Но говорить о нём — последнее, чего мне хочется в этот момент. Честно, мне вообще не хочется говорить, если только не шептать Обри на ухо грязные слова, трахая её.

Обри грызёт губу, словно пытается набраться смелости, чтобы что-то сказать. Я откидываюсь назад, опираясь на ладони, и жду. Очень надеюсь, что она наконец объяснит, что её сегодня утром так переклинило.

— Ты слушаешь только Led Zeppelin? — спрашивает она. — Или иногда включаешь, не знаю, девчачий поп или танцевальную музыку для разнообразия?

Я морщусь.

— Фу. Нет, Обри.

Она хихикает.

— Эй, не суди, пока не попробовал.

— Спасибо, не надо. — Я киваю на телефон. — Я включаю Zepp, когда работаю над террасой, в честь моего дедушки. Led Zeppelin была его самой любимой группой, так что слушать их, работая над террасой у его дома, это как будто он рядом со мной, хотя бы чуть-чуть.

— Это мило.

Она делает паузу. Плечи расслабляются, словно она идёт на какой-то внутренний компромисс.

— Было очень мило, что ты включил эту песню для Рейн. Смотреть, как ты учишь её играть на барабанах, растопило мне сердце. И яичники тоже взорвало.

Мои брови взлетают вверх. Так, это уже явно флирт. Шаг в правильном направлении.

— Ты сказала мне быть с ней собой. Вот я и был. А нет ничего более «меня», чем играть на барабанах под Zepp.

— Ну, кроме игры под песню Red Card Riot, конечно.

Я пожимаю плечами.

— Я написал не все наши песни, так что не все они — это я, понимаешь? А вот Zepp… клянусь, эти ребята будто взломали код у меня в голове.

Почему мы говорим о Led Zeppelin, а не о том, что произошло утром на кухне? Или, что ещё лучше, почему теперь, когда Рейн спит, мы не в доме и не трахаемся как звери?

— Если ты когда-нибудь будешь учить Рейн играть на барабанах под «Shaynee», — говорит Обри, — можешь сказать ей, что Дин поёт «Rainey» во всех припевax.

— Отличная идея. Так и сделаю.

Я жду. Смотрю на неё, молча подталкивая сказать наконец то, что она явно держит в себе. Не может же это быть тем, о чём она на самом деле хочет говорить. Это написано у неё на красивом лице.

В плейлисте начинается следующая песня: «Since I’ve Been Loving You». Когда она набирает ход, Обри снова отбивает ритм кроссовками и смотрит на свои руки на коленях.