Чёрт.

Я думала, что секс с Калебом выбьет его у меня из головы. Поможет мне наконец ему сопротивляться. Но не тут-то было. Сегодня он ещё горячее, чем вчера. Особенно когда называет меня «красавицей», танцуя с Рейн под офигенную песню.

— Я спала отлично, — кое-как выговариваю я. — Ну… те несколько часов, которые вообще спала.

Калеб усмехается, прекрасно зная, что именно он причина моего недосыпа.

Его невероятный рот. Эти талантливые пальцы. Этот неумолимый член. Всё это внезапно вспыхивает у меня в голове.

— А ты? — спрашиваю я. — Как ты спал?

Калеб закидывает в рот чернику и подмигивает.

— Обри Кэпшоу, могу честно сказать: прошлой ночью я спал лучше, чем когда-либо за всю свою чёртову жизнь.

— Лучше, чем когда-либо, блин.

— Ага. Блин. — его смех прокатывается по кухне. — Кстати, я сделал для тебя стопку черничных. — он указывает на тарелку с блинчиками. — Одна птичка сказала мне, что это твои любимые, тётя Обби.

— Птичка? — Рейн оглядывается.

— Птичка по имени Поп-Поп. Это шутка.

— Ой. — Рейн заливается смехом, а Калеб хихикает и тыкает её в живот. — Не волнуйся, Коротышка. Та же птичка сказала, что ты любишь блинчики с шоколадной крошкой. Я подождал, чтобы сделать их вместе с тобой.

— Это мои любимые, — подтверждает Рейн. — Самые чёртовы.

Я закрываю лицо ладонью, пока Калеб заливается смехом.

— Видишь, как это работает? — поддразниваю я.

Но ему всё равно, он хохочет, ни капли не переживая, что научил Рейн плохому слову.

— Она всё впитывает, Калеб, — говорю я. Но как бы мне ни хотелось продолжить отчитывать его, я не могу. Его смех слишком милый. Слишком неотразимый. И вскоре я тоже смеюсь.

Когда мне наконец удаётся взять себя в руки, я добавляю: — Это смешно, признаю, но больше не ругайся при ней. Социальный работник будет беседовать с ней в ЛА перед слушанием, помнишь?

Улыбка Калеба меркнет. Реальность возвращается. Чёрт. Зачем я это сказала?

— Да, хорошо. Я буду осторожнее. — Калеб глубоко вздыхает и снова поворачивается к Рейн, сжав челюсть. — Готова теперь добавлять шоколадные крошки в миску?

— Готова! — в подтверждение своей готовности Рейн радостно трясёт попкой, и я инстинктивно дёргаюсь к ней, потому что она стоит на старом деревянном стуле. Но волноваться не о чем: при первом же движении Рейн её большой, сильный папа уже рядом — он обхватывает её мускулистой рукой и удерживает в безопасности.

Таю. Таю. Таю.

И чёрт. Чёрт. Чёрт.

Я чувствую себя точно так же, как вчера, когда Калеб держал Рейн у себя на коленях перед барабанной установкой. Как будто у меня в животе приземлилась стая белоголовых орланов и начала беспощадно махать крыльями. Как будто раздвигаются облака, льётся солнечный свет и вокруг вспыхивают радуги. Неужели этот идиотский восторг будет накрывать меня каждый раз, когда у Рейн и Калеба случается что-то милое? Если так — у меня проблемы. Потому что влюбляться в Калеба вообще не вариант. Ну серьёзно. Секс — это одно. Но возлагать реальные надежды на то, что этот мужчина станет партнёром на всю жизнь, совсем другое.

— Ладно, хватит мешать, шеф-повар вечеринок, — говорит Калеб. — Достаточно.

Всё ещё пританцовывая, Рейн внезапно поднимает деревянную ложку как часть своей «хореографии» — и, поскольку только что мешала ею тесто, нечаянно разбрасывает блинную массу по столешнице, шкафчику и полу.

— Ой, — морщится Рейн. — Я наделала грязь.

Она поднимает на Калеба свои большие голубые глаза, ожидая реакции. И к огромному облегчению и её, и моему — Калеб реагирует точно так же, как всегда реагировала Клаудия. Смехом и нежными объятиями.

— Ничего страшного, — воркует Калеб дочери. — Мы все совершаем ошибки. Даже я. Особенно я. Эй, Обби, подойдёшь и постоишь рядом с нашей девочкой, пока я возьму тряпку?

Наша девочка.

Почему эта формулировка так сильно меня задевает?

Сердце пускается в галоп — я подхожу к Рейн и удерживаю её на стуле, пока Калеб убирает беспорядок. Закончив, он шлёпает меня по заднице за спиной Рейн и говорит:

— Спасибо, Обби. Ты лучшая.

— Лу-у-учая! — эхом повторяет Рейн.

— После моего зум-созвона я устрою Рейн ещё один урок плавания, а потом мы договорились вместе посмотреть «Корпорацию монстров». Так что можешь сегодня как следует вздремнуть — если вдруг по какой-то причине тебе нужно наверстать сон.

С ухмылкой он наклоняется и целует меня в губы — так, будто для него это самое естественное в мире. Но я рефлекторно отдёргиваюсь, не желая, чтобы Рейн видела нашу физическую близость и неправильно её поняла. Чёрт, я и сама не уверена, что это вообще значит, так как же я могу ожидать, что Рейн это поймёт? Я знаю лишь одно: у бедной девочки уже однажды отняли её «и жили они долго и счастливо». Ей не нужно надеяться на ещё одно — чтобы потом его снова у неё отняли, когда папа и тётя Обби всё-таки не станут парой.

Когда я отвергаю его поцелуй, Калеб хмурится, не понимая, в чём дело, и я киваю подбородком в сторону Рейн в качестве объяснения.

— Серьёзно? — бормочет Калеб. Вздохнув, он помогает Рейн слезть со стула. — Иди переоденься в купальник, Кексик. Завтрак будет готов, когда вернёшься.

Рейн радостно вскрикивает и убегает. Как только она исчезает, Калеб складывает руки на широкой груди, прислоняется задницей к столешнице и спрашивает:

— Почему я не могу поцеловать тебя при ней?

— Потому что я не хочу, чтобы она запуталась или расстроилась, когда всё пойдёт не так, как она надеется.

— Когда?

Я прикусываю щёку изнутри. Если мой выбор слов стал для него сюрпризом, то он самый неосознанный человек на планете Земля.

Калеб вздыхает: — Ей два года, Обри.

— Достаточно, чтобы строить надежды. Думаешь, ей мало этих «и жили долго и счастливо» в мультиках? — Я провожу рукой по волосам. — Слушай, прошлой ночью было потрясающе, но шансы, что у нас что-то получится в долгую, стремятся к нулю, и мы оба это знаем.

— Правда?

— Мы будем в жизни друг друга очень долго — благодаря нашей общей любви к Рейн. Так что давай будем умными и не сделаем ничего, что потом, ну… сделает всё неловким для нас в будущем, когда всё не… — я замолкаю, замечая, что Калеб злится как чёрт. — Ты не согласен?

У него дёргается челюсть.

— Неважно, что думаю я. Очевидно, у тебя есть ответы на всё. Будем делать так, как ты хочешь, Обри.

— Я не говорила, что у меня есть ответы на всё или что это именно то, чего я хочу. Единственное, что сейчас важно — слушание через месяц, Калеб. Мы не можем это запороть. И потом, я отвечаю за твою реабилитацию, помнишь?

— Нет, за это отвечаю я. Это на мне.

— Ты понимаешь, о чём я. Я курирую её. Контролирую. Так что, очевидно, в интересах всех — держать некоторые вещи в тени, пока не закончится реабилитация и слушание. Если тебе всё ещё будет хотеться целовать меня при Рейн, когда нам уже не придётся жить под одной крышей, тогда, ладно, возможно, мы можем...

— Я понял, Обри. — Он вскидывает руки. — Ты хочешь, чтобы я был твоим грязным маленьким секретиком.

Я в шоке. Он правда думает, что я это говорю?

— Я не это имела в виду.

— Да как угодно. — Его зелёные глаза сверлят меня. — Просто чтобы я понял: ты говоришь, что не против повторить то, что было прошлой ночью… при условии, что никто не узнает, что ты опустилась так низко?

Он издевается? Что, чёрт возьми, не так с этим мужчиной?

— Я никуда не «опускаюсь», — спокойно отвечаю я, хотя хочется орать и придушить его. — Я говорю о том, что мы не хотим, чтобы социальный работник или судья нас унюхали. Не говоря уже о том, что, насколько я понимаю, коучи по трезвости не должны трахать своих… подопечных. Клиентов. Опекаемых. Как там тебя, чёрт возьми, называть.

Калеб едва заметно облизывает нижнюю губу.

— Просто ответь мне. Ты жалеешь о том, что было прошлой ночью?