— Иди, детка, — мягко настаивает Калеб. Теперь его голос тихий, успокаивающий. — Я встречу вас у кафе с мороженым, а дома поговорим. — Он кивает на Рейн. — Она уже заждалась.

Я смотрю вниз на Рейн и вижу, что признаков нетерпения — ноль. Напротив, она всё ещё полностью поглощена своей мокрицей.

Что-то происходит. Но что именно?

— Ладно, — неохотно соглашаюсь я.

— Отлично. Скоро буду.

— С тобой всё в порядке?

— Всё отлично.

Я касаюсь его татуированного предплечья и смотрю ему в глаза.

— Хорошая, плохая и уродливая?

Его лицо смягчается.

— Я знаю, детка. Не волнуйся. Мы поговорим позже. Обещаю.

Он целует меня в щёку и ерошит светлые локоны Рейн, но я замечаю, что он ждёт, пока я начну идти с Рейн вверх по улице, прежде чем самому двинуться в противоположном направлении.

Медленно я иду с Рейн в сторону кафе с мороженым. Но когда Калеб отворачивается, я резко ныряю в нишу перед магазином тканей, утягивая Рейн за собой, и украдкой выглядываю, наблюдая за моим мужчиной.

Из укрытия я вижу, как Калеб проходит мимо хозяйственного магазина. Затем — мимо винного. Через пару витрин он оглядывается по сторонам, переходит улицу и, наконец, заходит в заведение, которое я раньше там не замечала.

Магазин оружия.

Я слушаю успокаивающее, ровное дыхание Обри рядом со мной и пытаюсь заставить собственное дыхание подстроиться под её ритм. Но не выходит. Я не могу расслабиться. Не могу уснуть, как бы ни старался.

Отчасти я просто нетерпелив и взволнован — мне не терпится подарить Обри помолвочное кольцо, которое я купил в Лос-Анджелесе с помощью сестры. Но в основном мои мысли снова и снова возвращаются к Ральфу Бомонту. Стоит мне закрыть глаза и я вижу нечеловеческое выражение в его взгляде, когда в здании суда он сказал мне: «следи за своей сраной спиной». Что-то в том, как на днях коп пялился на мою семью, выбило меня из колеи. Насторожило. Подняло дыбом шерсть.

Назревает что-то тёмное.

Я чувствую это.

К сожалению, охранная служба сможет приехать сюда только через два дня, так что до тех пор я единственная система безопасности моей семьи. И я отношусь к этой ответственности предельно серьёзно.

Шорох выдёргивает меня из мыслей. Я резко сажусь в кровати и прислушиваюсь. Это был не зверь и не ветер в ветках. Нет — это были человеческие шаги, хруст сухой хвои и листьев под ногами.

Я осторожно выбираюсь из объятий Обри и встаю с кровати. Подхожу к окну спальни и выглядываю наружу. И, конечно же, вижу: тёмная человеческая фигура только что свернула за угол дома и направляется к заднему фасаду. Чёрт!

Я быстро натягиваю спортивные штаны, обувь и худи, достаю из запертого шкафа новый, полностью заряженный пистолет. С оружием в руке хватаю фонарик с кухонной стойки и выхожу на террасу в прохладный ночной воздух.

Ничего.

Никого.

Я обхожу дом, минуя Семейное Дерево — так мы теперь называем чёрный тополь, в коре которого вырезаны инициалы всех троих, и срезаю путь через густые кусты, чтобы выйти к задней стороне дома. Когда фасад появляется в поле зрения, я останавливаюсь и вглядываюсь в темноту, пытаясь уловить хоть какое-то движение.

Я слышу треск ветки или, может, хруст сухих листьев. И в этот момент луч фонаря накрывает тёмную фигуру, одетую во всё чёрное, которая ломом пытается вскрыть моё грёбаное заднее окно.

— Стоять! — кричу я, и фигура мгновенно оборачивается, уставившись на меня широко раскрытыми глазами.

Чёрт возьми. Это Ральф Бомонт. Его лицо измазано чёрной краской, седые волосы спрятаны под чёрной кепкой, но эти мёртвые, злобные глаза и ехидный рот я узнаю где угодно.

— Брось лом и подними обе руки. Немедленно, мать твою, — рычу я, целясь ему прямо между глаз.

Он бывший коп, так что я предполагаю, что он вооружён. И когда он нехотя роняет лом на землю рядом с чёрной спортивной сумкой у своих ног и поднимает руки, мои подозрения подтверждаются: из-за пояса выглядывает рукоять пистолета.

— Каков был твой план на эту ночь, Ральф? — кричу я, кивая на сумку. — Хотел изнасиловать мою дочь так же, как изнасиловал свою?

— Пошёл ты, кусок дерьма, похититель.

Я усмехаюсь.

— Прости, но мне плевать на мнение педофила-насильника.

Я аккуратно целюсь ему в лоб, прищурив один глаз, фиксируя прицел. Меня так и тянет нажать на спуск и прикончить этого ублюдка прямо сейчас. Но если я сделаю это, пока у него подняты руки, самооборону будет сложно доказать. Сейчас ведь есть всякие экспертизы, да? И потом — как бы сильно я ни хотел его смерти, я не уверен, что способен на хладнокровное убийство. Ведь это именно оно, если я нажму на курок сейчас. Так?

Я делаю глубокий вдох, стараясь успокоиться.

— Извинись за то, что ты сделал с Клаудией, — ровно говорю я, не опуская оружие.

Я не жду, что он это сделает. И мне всё равно. Я просто играю с ним. Провоцирую. Жду, чтобы он сказал или сделал хоть что-нибудь — что угодно, что даст мне повод нажать на этот чёртов спуск и покончить с этим кошмаром раз и навсегда.

— Да пошла она, эта Клаудия, — выплёвывает Ральф. — Врала она не меньше, чем была шлюхой. Надеюсь, Рейн не пойдёт в свою лживую, шлюховатую мамашу.

О, чёрт нет.

Ральф падает как подкошенный в кусты за спиной. С бешено колотящимся сердцем я шепчу:

— Не смей произносить имя моей дочери своим поганым ртом.

Эхо выстрела ещё не стихло, когда до меня доходит, что я только что сделал. Дыхание становится поверхностным и рваным. Сердце колотится так, будто хочет вырваться из груди. Я пробираюсь сквозь кусты к неподвижному телу, едва переводя дыхание, и когда подхожу ближе, становится ясно: Ральф Бомонт больше не жив. Он, как говорил мой дед, «отправился на вечный сон». Если точнее — его лоб теперь отлично подошёл бы в качестве подставки для карандашей.

Я в шоке от того, что попал ему точно между глаз — именно туда, куда целился. Я никогда не был отличным стрелком. Не безнадёжным, но и не гарантированным. Да и стрелять я не практиковался чёрт знает сколько. Честно говоря, это настоящее чудо, что я сделал идеальный выстрел именно тогда, когда это было нужно. Чёрт. А вдруг это как раз плохо для версии самообороны?

В этот момент в поле зрения вспыхивает свет. Я резко поворачиваю голову. Свет идёт из дома ближайшего соседа. Очевидно, выстрел его разбудил. Чёрт. Если я сейчас не подправлю сцену под более удобную версию, мне конец.

Накрыв руку рукавом толстовки, я медленно вытаскиваю пистолет Ральфа из-за пояса и аккуратно вкладываю его в раскрытую ладонь трупа. Затем, всё так же прикрывая руку, расстёгиваю его сумку и заглядываю внутрь.

Господи Иисусе.

Сумка набита леденящей душу, серийно-убийственной хренью: изолента, верёвка, охотничий нож и коробка с патронами.

— Господи, что тут произошло? — раздаётся мужской голос.

Это мой сосед — пожилой мужчина в халате, с винтовкой в руках.

Я ещё не успел ответить, как из задней двери выбегает Обри — бледная, в панике, спрашивая, что случилось.

Сердце подступает к горлу. Я перевожу взгляд с её испуганного лица на самодовольную физиономию соседа и понимаю: у меня нет выбора — я должен солгать Обри. По крайней мере сейчас, пока этот сосед здесь. Я должен рассказать ту же историю, что собираюсь рассказать полиции.

— Я… я услышал шум, — заикаюсь я. — Я не спал… у меня была бессонница. Я взял пистолет, вышел наружу и увидел этого человека — он был весь в чёрном и пытался ломом вскрыть заднее окно.

— Иисус, Мария и Иосиф, — бормочет сосед, присвистнув.

Я смотрю на Обри. Она белее простыни и держится за вертикальную балку на веранде, чтобы не упасть.

— Ну, теперь он корм для червей, — говорит сосед, пнув тело носком ботинка. — Ты попал ему прямо в лоб, Си-Бомб. Чёрт возьми.