— Я несколько месяцев не смогу водить, — говорит папа. — Нет смысла тебе продолжать платить за прокатную машину.

Он добавляет, что у него есть знакомый рядом с аэропортом, так что вернуть арендованную машину Калебу будет легко. И вот так всё решено: в обозримом будущем Калеб будет ездить на Большой Бетти.

Когда мы снимаем ключи с крючка, Калеб слишком уж восторженно прощается с Рейн, и та рефлекторно прячется рядом с моим отцом, вместо того чтобы ответить взаимностью.

— Чёрт, я в этом полный ноль, — бормочет Калеб, когда за нами хлопает сетчатая дверь.

— Она просто очень стеснительная.

— Эй, ребята! — кричит папа из дома. — Вернитесь! Рейн хочет кое-что сказать Калебу!

Мы врываемся обратно, широко раскрыв глаза, и с ожиданием смотрим на Рейн.

— Давай, солнышко, — подбадривает папа. — Скажи «пока-пока, Калеб», как ты только что сказала. Только чуть громче.

— Пока-пока, Куби, — говорит Рейн так тихо, что мы едва слышим. Но по чрезмерной реакции Калеба можно подумать, что она закричала, повисла у него на шее и чмокнула в бородатую щёку.

— Пока-пока, Рейни, — сдавленно говорит Калеб, махая рукой. — До встречи. Не могу дождаться, когда будем кормить уточек.

— Пойдём, Куби, — говорю я, тянув его за собой. — Она чует твоё отчаяние.

Мы снова выходим наружу.

— Отчаяние? — спрашивает Калеб.

— Да.

— То есть сначала я старался недостаточно, а теперь слишком отчаянный?

— Не ненавидь игрока — ненавидь игру.

— Серьёзно, я не понимаю, что мне вообще делать.

— Просто будь собой и продолжай появляться рядом с ней. Я знаю, ты этого хочешь, но если будешь выглядеть отчаянным, она это почувствует и её передёрнет.

Калеб выдыхает: — Но я правда отчаянно хочу ей понравиться.

Мы останавливаемся у папиного грузовика, и он кивает на ключи в моей руке.

— Я могу повести?

— Пожалуйста. Я ненавижу водить. — Я бросаю ему ключи и обхожу машину к пассажирскому сиденью.

— Серьёзно, Обри. Скажи мне, что конкретно я должен делать.

— Просто показывай свою настоящую личность, иначе она поймёт, что ты подлизываешься, и перестанет тебя уважать.

— Ей два года.

— В два года уже можно перестать уважать человека, если он целует тебе зад.

Мы садимся, Калеб раздражённо вздыхает.

— Правда в том, — бурчит он, — что самая настоящая версия меня отчаянно хочет, чтобы Рейн меня полюбила.

Это самый уязвимый момент, который я видела у него. Испытывая к нему толику сочувствия, я кладу руку на его татуированное предплечье.

— Я знаю, Куби. Наверное, ты чувствуешь себя загнанным между молотом и наковальней.

Он кивает: — Время тикает. Слушание через месяц.

— Я знаю, но Рим не за один день строился. Продолжай быть рядом и быть собой насколько можешь, — и скоро она не сможет перед тобой устоять.

Его уязвимость тут же исчезает, сменяясь самоуверенной ухмылкой.

— Скажи мне, няня, — флиртует он, — эта стратегия работает и со взрослыми девочками?

Я закатываю глаза.

— Просто веди, Куби. До Биллингса час езды, и это максимум времени, которое я могу просидеть рядом с тобой в запертой машине, не поддавшись желанию тебя задушить.

Калеб смеётся.

— Знаешь выражение «леди слишком много протестует»? Это про тебя, Обби.

— А ты знаешь выражение «заткнись, мать твою, и веди»? Вот это про тебя, Куби.

Он гогочет. — Так не разговаривают со своим боссом, мисс Кэпшоу.

— Ты не мой босс. Ты мой… — я задумываюсь. — Как называется человек, за которым я обязана присматривать?

— Твой заложник?

— Мой подопечный. Ты мой подопечный, а я твой опекун. Мы категорически не босс и сотрудник.

— Нет? Я плачу за оказанные услуги.

— Если ты платишь кому-то за уроки фортепиано, он что, твой сотрудник? Нет, он твой учитель. Вот и я тебя учу. Уроки «как стать хорошим папой». Уроки «как быть хорошим и ответственным человеком, а не избалованным звёздным инфантилом».

К моему удивлению, Калеб снова расхохотался.

— Рад это слышать. Честно, огромное облегчение.

Я поворачиваюсь к нему, озадаченная. Я только что его оскорбила — почему он не злится?

— Что именно?

— То, что ты не считаешь меня своим боссом. — Он бросает на меня порочную ухмылку. — Потому что, вообще-то, боссу вроде как нельзя хотеть трахнуть своего сотрудника.

У меня отвисает челюсть, а щёки вспыхивают. — В твоих мечтах, Куби.

— Ага, буквально, — подмигивает он. — В моём случае. Прошлой ночью, между прочим.

Он наклоняется ко мне.

— Хочешь услышать про мой влажный сон? Он был чертовски горячий. И про тебя.

Святое дерьмо. Это значит, Калеб видел меня, когда я вломилась к нему и застала его за тем, как он дрочил и стонал моё имя? Или это просто совпадение, что он сейчас заговорил о сексе со мной?

Я фыркаю.

— Нет, не хочу, даже чуть-чуть.

Это наглая ложь, но необходимая. Что бы ни было, я решительно не собираюсь поддаваться своему шокирующему, отвратительному желанию наброситься на этого мужчину и сделать с тем самым твёрдым членом, который я видела утром, всё, что только можно.

Он подмигивает: — Ладно. Если передумаешь — дай знать.

— Не передумаю.

Я сказала это увереннее, чем чувствую, но ни за что не позволю этому эгоманьяку узнать, что его притяжение на меня действует. Я киваю на ключи в замке зажигания.

— Ты собираешься везти нас в Биллингс, или я так и просижу весь день на подъездной дорожке родителей, изо всех сил подавляя желание тебя задушить?

Калеб прекрасно понимает, как его харизма на меня действует, он заводит двигатель и выруливает с подъездной дорожки. И в тот самый момент, когда мы перестаём смотреть друг другу в глаза и мне больше не нужно держать маску презрения, которую я носила весь этот разговор, я поворачиваюсь к окну и позволяю вырваться широкой улыбке, которую сдерживала одной лишь силой воли — улыбке, что рвалась наружу с тех самых пор, как Калеб признался, что считает себя боссом, который хочет трахнуть своего сотрудника.

— Вот это грузовик, — говорит Калеб. Мы выехали на I-90 — межштатную трассу, которая ведёт прямо в Биллингс, и Калеб не может перестать восхищаться тем, как ему нравится водить старый танк-грузовик моего отца.

— Правда классная? — я стучу костяшкой пальца по приборной панели Большой Бетти. — Папа владеет ею целую вечность, а она всё прёт и прёт.

— Такие сейчас уже не делают.

— Папа говорит то же самое. Каждый раз, когда заходит речь о новой машине, он говорит, что купит новенькую версию именно этой.

— И как скоро он собирается покупать новую? Если честно, когда он это сделает, я бы рад выкупить эту у него и отреставрировать за любые деньги, — он делает паузу. — Ну, при условии, что я оставлю домик у озера, конечно.

Чёрт. Почему Калеб до сих пор не принял решение, когда для всех было бы лучше, сохрани он дом? Нет места лучше Прери-Спрингс, особенно чтобы растить ребёнка. Почему он этого не видит?

— Не знаю, когда папа сможет позволить себе новую машину, теперь, когда он травмирован. Думаю, к этому вопросу мы вернёмся, если ты решишь оставить дом у озера.

Между нами повисает короткая тишина.

Калеб поправляет руки на руле. Прочищает горло.

— Так скажи мне, Обри, у тебя есть парень?

Я фыркаю от смеха.

— Ты сказал это так, будто мы уже обсуждали что-то и я только что задала тебе тот же вопрос.

— Ты его и задала. Сегодня днём, прямо перед нашей прогулкой вокруг озера. Помнишь?

Я корчу гримасу. — И ты только сейчас решил задать его в ответ?