Наши тела синхронизируются в хриплом, безумном ритме, и вскоре мы оба теряем голову. Поджигаем простыни, серп луны и мерцающее озеро за окном моей спальни. Мы движемся как одно целое. Мы в потоке.

Я и представить не мог, что снова когда-нибудь захочу кого-то вот так. В последний, и единственный раз, это было пятнадцать лет назад, когда я был глупым, эгоистичным пацаном. Идиотом, который не понимал, насколько это редкое чувство. Насколько драгоценное. Я думал, что это будет происходить снова и снова на протяжении всей жизни — так же легко, как щёлкнуть пальцами или заказать рум-сервис. Мне казалось, что так будет всегда, просто потому что мне однажды повезло, и я наугад, сам того не осознавая, вляпался в настоящую любовь — слишком рано и вопреки всему. Но когда я больше не смог почувствовать ничего подобного, даже близко, и годы тянулись один за другим, я смирился со своей судьбой. Для Калеба больше никакой любви. Никогда.

А теперь вдруг — вот он я, в тридцать пять, после целой жизни одиночества и пустоты, после пятнадцати лет в роли третьего лишнего и «плюс одного», снова чувствую тe самую искру. Ту же магию. Только теперь лучше. Намного, блять, лучше. Потому что теперь я не принимаю это как должное.

Пятнадцать лет назад я собственными руками небрежно выбросил любовь своей бывшей ради идиотских рок-звёздных фантазий. Я думал, она будет ждать меня, когда я вернусь с тура. Или если не тогда — то когда я наконец буду готов к серьёзным отношениям. Когда-нибудь.

Но в этот раз я не собираюсь повторять те же ошибки.

Стоп.

Чёрт.

Так что, всё? Я официально влюбляюсь в Обри?

Ага.

Так и есть.

Я не могу это отрицать.

И даже не хочу.

Я влюбляюсь в неё, по-настоящему. Разумом, телом, сердцем и душой. И это ощущается просто охуенно.

Когда эта истина оседает у меня в груди, я начинаю трахать Обри ещё жёстче, с ещё большим пылом, и наше общее удовольствие взлетает ещё выше — прямо в стратосферу.

Я трахаю её, пока она не начинает рычать и вцепляться в мои плечи. В шею. В грудь. В волосы. В бороду.

Я трахаю её, пока из неё не льётся поток хриплых стонов и всхлипов, а из меня шепот.

Я трахаю её, пока она лихорадочно не проводит руками по плоскостям и мышцам моей спины, плеч и рук. Пока не сжимает мой голый зад и не впивается в меня ногтями, умоляя не останавливаться.

Я трахаю её, пока не оказываюсь на грани, пока не шепчу ей на ухо, что она идеальна и ощущается как рай. Говорю, что ждал всю жизнь, чтобы чувствовать себя так хорошо. «Ты уничтожила меня для всех остальных», — признаюсь я. И секунду спустя Обри накрывает оргазм, и он утягивает меня вслед за ней, в собственный блаженный финал.

Кончая, я резко подаюсь вперёд, вгоняя себя в неё настолько глубоко, насколько это вообще возможно. Так чертовски глубоко, что я удивляюсь, как вообще физически не разрываю бедную девочку надвое.

Полосы света.

Звёзды.

Они вспыхивают перед моими расплывающимися глазами, словно фейерверк, пока моё тело изливается в неё. Ну, в презерватив, конечно. Клянусь, я ещё никогда в жизни так не жалел, что надел презерватив. После того как я узнал о беременности Клаудии, я поклялся больше никогда не заниматься сексом без защиты. Но сейчас мысль о том, чтобы завести ребёнка с Обри, меня не пугает. Она возбуждает меня.

Когда тело перестаёт содрогаться, я замираю, переводя дыхание, пока Обри делает то же самое подо мной. Это был самый интенсивный, безумно затягивающий сексуальный опыт в моей жизни. Без вариантов. Я не знаю, действительно ли влюбляюсь в Обри — так, как подсказывает моё тело. Вполне возможно, что вся эта буря чувств лишь результат ситуации. Плод моей расцветающей любви к Рейн, смешанной с благодарностью Обри за то, что эта любовь вообще стала возможной. Но сейчас, лёжа на ней, это ощущается именно так.

Пожалуй, единственное, в чём я уверен наверняка, — я хочу трахать Обри снова и снова. Сегодня ночью. Завтра ночью. И на следующую. Столько, сколько вообще возможно по-человечески, при любой возможности, пока мой мозг пытается разобраться, говорит ли моё тело правду о моих чувствах… или оно просто безнадёжно возбуждено и глубоко запуталось.

— Я люблю тебя, — бормочу я.

Калеб мягко целует каждый сантиметр моего обнажённого тела — от макушки до кончиков пальцев ног, и я таю и вздыхаю от каждого прикосновения.

Он легонько тычет пальцем мне в щёку.

— Тётя Обби.

— Калеб, — мурлычу я. — Я не собиралась в тебя влюбляться, но ничего не могла с этим поделать.

Калеб улыбается, как настоящий демон.

— Приятно знать, что у меня есть ещё один человек, которому я могу всё испортить.

Он снова тычет меня в щёку. Тык, тык, тык.

— Я пользуюсь внутренним голосом, как большая девочка, тётя Обби. Ставай.

Какого чёрта?

Я открываю глаза и обнаруживаю пару голубых глаз, уставившихся на меня с расстояния в пару сантиметров.

— Я чувствую запах блинчиков, — взволнованно шепчет Рейн и снова тыкает меня в щёку.

Я принюхиваюсь и улыбаюсь ей. — Я тоже их чувствую.

Рейн восторженно взвизгивает: — Поп-Поп?

— Или, может, Калеб встал пораньше и приготовил их для тебя.

— Пойдём посмотрим! — Рейн радостно выпрыгивает из кровати и начинает подпрыгивать с ноги на ногу, пока я не спешу так же быстро. — Ну же! — визжит она, извиваясь и размахивая руками. — Пойдём!

Дай мне передышку, малышка. Тётю Обби вчера ночью вытра… изрядно измотали. Три раза. И теперь самые интимные мышцы моего тела ощущаются так, будто их пропустили через мясорубку, в самом лучшем смысле, разумеется.

Я с громким зевком ставлю ноги на пол, и Рейн воспринимает это как сигнал рвануть к двери.

— Рейни, подожди, — зову я. — Проверь ночные трусики, милая.

Я уже усвоила, что нельзя называть её ночной подгузник подгузником. Рейн — Большая Девочка. Она носит только трусики.

С нетерпеливым фырканьем и закатыванием глаз — так напоминающим Клаудию, что у меня щемит сердце, Рейн стягивает одноразовый «подгузник для больших девочек» до колен и заглядывает внутрь.

— Я сделала это! — гордо объявляет она. — Ни капли пи-пи!

— Отличная работа! — я указываю на дверь. — А теперь иди в туалет, как большая девочка, и потом пойдём на кухню посмотреть, кто готовит тебе завтрак — Поп-Поп или папа.

Рейн визжит от восторга и, переваливаясь, направляется к двери спальни.

До аварии Клаудии у Рейн отлично шёл процесс приучения к горшку — за исключением редких ночных промахов. Но после того, как меньше месяца назад её мир рухнул, бедняжка снова начала регулярно «попадать в аварии», так что теперь наша рутина включает напоминания и ночные подъёмы.

Пока Рейн занимается своими делами в ванной, я жду у двери с сарафаном и парой трусиков, чтобы она надела их после. Но когда она выходит, я говорю, что не слышала, как она мыла руки, и разворачиваю её обратно.

Когда с этим покончено, Рейн надевает выбранную мной одежду прямо в коридоре, а я иду в ванную сама. Из-за сильной тревоги после смерти Клаудии я ожидаю увидеть Рейн у двери ванной, когда выйду. Но, к моему удивлению и радости, её там нет.

Я иду на кухню на звуки счастливых визгов Рейн. Ещё в коридоре её визг смешивается с восхитительным низким рокотом голоса Калеба — он что-то говорит, но я не могу разобрать что именно. Ясно одно: он в хорошем настроении. Секунду спустя начинает греметь та самая песня, которую Калеб включал вчера для Рейн, та, что называется “Fool in the Rain”.

Я захожу на кухню и вижу, как они вдвоём подпрыгивают под музыку, готовя завтрак.

Калеб поднимает взгляд и улыбается, заметив меня.

— Доброе утро, — бодро говорит он. — Как спалось, красавица?

— Ка-ра-савица! — эхом повторяет Рейн, и Калеб смеётся.

— Да, она такая, — зелёные глаза Калеба буквально сияют. — Очень-очень красивая.