— Я так сильно тебя люблю, — выдыхаю я, прежде чем Калеб обхватывает моё лицо большими ладонями и целует с такой страстью, такой близостью и любовью, что у меня подгибаются колени.

— Я, блять, люблю тебя так сильно, — шепчет он мне прямо в губы.

Мы повторяли эти волшебные слова снова и снова весь день и весь вечер. Сначала — когда обнимались, празднуя решение судьи. Потом во время нашего праздничного ужина с семьёй и друзьями. Каким-то образом Калеб умудрился в последний момент организовать отдельный зал в своём любимом ресторане в Беверли-Хиллз, и в итоге у нас получился невероятно радостный, тёплый ужин в шумной, восторженной компании.

На ужине были все, кто сделал сегодняшнюю победу возможной, а также муж Эми, Колин, который примчался сразу же после того, как она позвонила ему с радостной новостью. Трое музыкантов Калеба — Дин, Клей и Эммит — тоже приехали мгновенно, даже несмотря на то, что Дин находился на каком-то важном деловом совещании, когда узнал обо всём. За потрясающей едой мы снова и снова прокручивали события дня, вызывая бурные реакции. И, конечно, все, кто до ужина ещё не был знаком с Рейн, мгновенно попали под её очарование.

Не буду врать, когда в ресторане появились знаменитые друзья Калеба, я чувствовала себя немного ошеломлённой. 22 Goats — одна из моих самых любимых групп, а увидеть остальных участников Red Card Riot и вовсе расплавило мне мозг. А ещё видеть их рядом с Калебом так, как я сотни раз видела онлайн, напомнило мне, насколько он всемирно известен, и на минуту это выбило меня из колеи. Но когда разговоры потекли свободнее и стало ясно, что все эти рок-звёзды обычные люди, я, наконец, расслабилась и снова почувствовала себя собой. С этого момента праздничный ужин стал для меня чистой магией.

Ближе к концу вечера Рейн крепко уснула, прижавшись к сильной груди своего красивого папочки, и это было самое милое зрелище на свете. Разумеется, я сделала фотографию, от которой тает сердце — для полки с семейными фото Калеба и стены в комнате Рейн. Всё-таки сегодняшний день был по-настоящему знаковым. Очередной «первый раз». Но когда я рассказала Калебу, что собираюсь сделать это уникальное фото, он настоял, чтобы мы сделали ещё несколько, уже с «всей нашей семьёй». Сначала — фото с Мирандой, моими родителями и мной, вместе с Калебом и его девочкой. А затем ещё одно, только с Калебом, Рейн и мной. Моё сердце, успокойся.

Позируя для второго «семейного» фото, на котором были только мы втроём, я едва не расплакалась. Этот снимок вдруг сделал сегодняшнюю победу реальной. Я поняла, что прошлое наконец отпущено. А будущее — чистый лист, который мы заполним вместе. Больше никакого оглядывания назад. Никаких тревог и переживаний о том, чем закончится слушание. Никаких сомнений в том, настоящие ли у нас чувства и взаимны ли они. Теперь мы официально семья и по-настоящему преданы друг другу и нашему общему будущему.

Возвращаясь в настоящее, Калеб укладывает меня на кровать с голодным блеском в глазах. Но он не бросается сразу овладевать мной. Вместо этого он включает на телефоне песню Led Zeppelin, “All of My Love.”

Когда я заметно таю от первых аккордов, Калеб криво улыбается и говорит:

— У моей дочки есть своя песня от Zepp. У моей женщины тоже должна быть.

По мне пробегает дрожь желания.

— Я никогда раньше не была чьей-то «женщиной».

Он смеётся. — Отлично. Потому что ты моя.

— Я хочу чувствовать тебя внутри себя, Калеб, — шепчу я. — Хочу, чтобы ты говорил, что любишь меня, пока Роберт Плант говорит это за тебя тоже.

— Сейчас всё будет, детка.

Он нависает надо мной, прижимается своим твёрдым телом и целует.

— Я бы умер за тебя, — мурлычет он мне на ухо. — Я бы убил за тебя. Сдвинул бы горы ради тебя. Я никогда так не любил. Ты владеешь мной, детка. Моя женщина.

— Я люблю тебя, — выдыхаю я сдавленным голосом, чувствуя, как у меня буквально кружится голова. — Я так сильно люблю тебя.

С тяжело вздымающейся грудью Калеб опускается между моих ног, широко разводит мои бёдра и принимается ласкать меня с таким пылом и жадностью, что оргазм, накрывающий меня вскоре, оказывается настолько мощным и всепоглощающим, что кажется не только телесным, но и почти духовным.

Когда волны наслаждения наконец отступают и я встречаюсь взглядом с дикими, потемневшими глазами Калеба, смотрящего на меня снизу вверх, я тяну его за волосы и умоляю заняться со мной любовью. Сегодня был лучший день в моей жизни, и я не могу дождаться, когда закончу его, чувствуя, как мой мужчина кончает внутри меня.

Мгновение спустя толстая головка Калеба упирается в мой вход. Когда его ширина растягивает меня, а длина погружается полностью, из меня вырывается глубокий стон — такой же низкий и гортанный, как рычание Калеба. Когда он начинает медленно двигаться, шепча слова, которые я так отчаянно хочу слышать, меня стремительно уносит к грани абсолютного экстаза.

— Ты горячее атомной бомбы, Эй-Бомба, — хрипло выдыхает он, пока наше наслаждение уносится куда-то за пределы реальности.

— Я люблю тебя, — снова сипло выдыхаю я, утопая в волнах блаженства.

И, к моей безмерной радости, Калеб отвечает тем же, когда его тело следует за моим, с силой разряжаясь.

Калеб целует меня с такой страстью, что у меня поджимаются пальцы ног.

— Спасибо, — шепчет он мне в губы. — Я знаю, что ты сделала для меня сегодня. То, что ты не сказала на трибуне. Я никогда этого не забуду, Обри. Никогда не заставлю тебя пожалеть об этом.

Ему не нужно объяснять, о чём он говорит: я прекрасно понимаю, что он имеет в виду моё «удобное» забывчивое молчание о той пощёчине в Биллингсе. И знаете что? Даже до всех этих обещаний я ни разу не подумала, что пожалею о своём решении на свидетельском месте. Наоборот, сейчас я ещё более уверена, чем когда-либо, что поступила правильно. Формально — да, неправильно. Точно так же, как Калеб был неправ, нарушив судебный приказ. Но, как оказывается, «правильно» и «неправильно» не всегда взаимоисключающие вещи. Иногда, чтобы поступить по-настоящему правильно по отношению к тому, кого любишь всей душой и сердцем, приходится нарушить правило.

Когда наши губы размыкаются, Калеб перекатывается с меня и ложится рядом на спину, тяжело дыша, а я прижимаюсь к его боку и уютно устраиваюсь рядом.

— Сегодня лучший день в моей жизни, — бормочет он.

— Лучше, чем играть на стадионе с аншлагом? — поддразниваю я.

— Гораздо лучше.

— Лучше, чем получить «Грэмми»?

Он фыркает.

— Это даже не в моей десятке. — Он гладит мою обнажённую спину. — Если честно, моменты с тобой и Рейн теперь занимают всю мою первую десятку. Это правда. Всё остальное — места с одиннадцатого по двадцатое.

Я целую его голое плечо. Он даже не осознаёт, насколько он «сводящий с ума». Насколько романтичный. Но когда он говорит такие вещи, у меня буквально кружится голова от любви к нему.

— Мне нужно тебе кое в чём признаться, — шепчу я. — Я не хочу, чтобы между нами были какие-то секреты. Даже самые маленькие.

Я делаю драматичную паузу.

— Меня втайне дико порадовало, когда ты отвесил Тренту ту самую пощёчину.

Калеб смеётся.

— Втайне? Обри, я это и так знал.

— Если честно, думаю, именно в тот момент я и влюбилась в тебя, сама того не осознав.

Калеб усмехается.

— Ты тогда много говорила о том, что не одобряешь насилие, но твоё лицо тебя выдало, дорогая. — Он целует меня в макушку. — А если бы и нет, то когда ты рассказывала эту историю на моей «вечеринке в честь окончания реабилитации», было более чем очевидно, что ты в восторге от моего поступка.

— О. Ну ладно. Я просто хотела убедиться, что между нами действительно нет секретов. Ни единого.

— Ни единого. Никогда. Хорошая, плохая, или уродливая правда. Обещаю.

Из-за этих слов я приподнимаюсь, чтобы закрепить обещание поцелуем, и в итоге мы начинаем по-настоящему целоваться, забывая обо всём.