— Мой дед учил меня и Миранду плавать точно так же, прямо здесь, на этом самом месте. Я видел это на старых домашних видео.

— Я бы с удовольствием их посмотрела.

Калеб чешет бородатую щёку. — Не знаю, где они. Спрошу у Миранды.

— Пожалуйста.

Я прикусываю губу и отвожу взгляд. После нашего разговора на коврике для йоги, между нами что-то изменилось. Что-то большое. Честно говоря, если бы мама не приехала именно тогда, я почти уверена, что поцеловала бы Калеба, не думая о последствиях.

— Игать фема? — спрашивает Рейн.

Калеб приподнимает брови.

— Ты же сказала, что хочешь играть с песочными игрушками.

— Фема.

Я смеюсь.

— Похоже, она передумала.

Когда Калеб хмурится, я киваю на траву передо мной.

— Давай, папочка. Хрюкай, как свинья, для счастья дочери.

Рейн заливается смехом. — Хюшка, папочка!

Калеб буквально тает.

— Ты уже знаешь, как добиться от меня всего, чего хочешь, да? Стоит тебе сказать «папочка», и я к твоим услугам.

Он ставит Рейн на землю и встаёт на четвереньки перед ней. И, о боже, этот огромный, татуированный рок-музыкант начинает самозабвенно хрюкать, так убедительно, что мы с Рейн не можем перестать смеяться.

— Достаточно? — спрашивает Калеб. — Мне уже можно встать?

— Кова! — командует Рейн.

И к его чести, Калеб тут же мычит, как корова. Потом кукарекает, как петух. И так далее, пока Рейн — при моей ехидной помощи — не перебирает всех возможных фермерских животных.

— Ладно, Рейни, — говорю я наконец. — Давай дадим папочке отдохнуть. Пора обедать.

Калеб падает на спину, раскинув руки, как труп, отчего Рейн хохочет до слёз.

— Слава богу, — бормочет он. — Играть в ферму изматывающе.

— Благодари меня, — смеюсь я.

Он поворачивает голову и одаривает меня улыбкой, от которой у меня подкашиваются колени.

— Благодарю тебя, богиня Обри. От всего сердца.

Бабочки взмывают у меня в животе. — Пожалуйста.

Я прочищаю горло и протягиваю руку Рейн.

— Пойдём, поможешь мне сделать сэндвичи, зайка. Дадим папочке минутку для себя.

— Всё в порядке, — говорит Калеб, садясь. — Мы с Рейн сами приготовим обед, а ты читай. Мы справимся.

Он поднимает Рейн и направляется к дому, даже не оглядываясь на моё ошеломлённое лицо.

— Пойдём, Кексик. Сделаем пикник для тёти Обби.

— Пикник? — восторженно ахает Рейн. — Что это?

Калеб начинает объяснять, но они исчезают прежде, чем он успевает закончить. Я стою неподвижно, пытаясь справиться с жгучим желанием внутри меня — с всепоглощающим влечением к Калебу, которое терзает меня всё утро. В конце концов я устраиваюсь в шезлонге с книгой.

Через пару страниц из дома раздаётся музыка, а затем характерный звук ударных. Я закрываю книгу, раздражённая. Слишком рано, чтобы они уже закончили с обедом. Наверное, Калеб отвлёкся. Или, хуже того, Рейн устроила истерику, и он включил ей мультики, чтобы самому постучать по барабанам.

Я захожу в дом, ожидая проблем. Но вместо этого вижу Калеба за барабанной установкой, а маленькая Рейн сидит у него на коленях. На ней шумоподавляющие наушники, купленные в Биллингсе, и она колотит по тарелке одной палочкой, пока Калеб держит ритм другой рукой и ногой.

— Молодец, — воркует он, глядя на дочь сияющими глазами. — У тебя талант.

Он меня ещё не заметил. Для него сейчас существует только Рейн. Поэтому я остаюсь в дверях.

— Так, папочка? — спрашивает она.

— Именно. Хочешь сыграть песню?

Когда она восторженно соглашается, Калеб говорит:

— Я знаю идеальную. В названии есть наши имена.

Он листает телефон.

— Она называется Fool in the Rain. Поняла? Я — дурак, а ты — Рейн.

Рейн визжит от радости и подпрыгивает у него на коленях. Калеб смеётся, и через секунду из телефона льётся музыка.

Я, кажется, слышала её раньше. Но не уверена, кто её исполняет.

— Держи ритм, — наставляет Калеб. — Вот так. Отлично. Без хорошего ритма и грува любая группа — отстой. Как бы кто ни говорил, барабанщик — самый важный музыкант в группе.

Рейн колотит изо всех сил, а Калеб смеётся.

— Вот так, Кексик. Нравится играть с папой? Это у тебя в крови. Знаешь, кто играет эту песню?

— Я!

Он смеётся.

— Ты, да. Но я про группу. Это Led Zeppelin. Одна из величайших рок-групп в истории.

— Ооох.

— Скажи: Led Zeppelin.

— Блебедаа.

Калеб заливается смехом, и я тоже. Я никогда не слышала, чтобы он так смеялся. Волшебный звук. Возможно, самый сексуальный в моей жизни.

Услышав мой смех, Калеб поднимает взгляд и одаривает меня ослепительной улыбкой, от которой у меня снова взлетают бабочки, а потом возвращает всё внимание дочери.

— Давай ещё раз. Скажи Лед.

— Леб.

— Зеп.

— Зеп.

— Пе.

— Пе.

— Лин.

— Лим.

— Лед Зеппелин.

— Леб бупуда!

Калеб хохочет так, что, кажется, дрожит весь дом. Я тоже смеюсь. Больше нет смысла стоять в дверях, и я сажусь на диван.

— Я научу тебя всему про Led Zeppelin и другие группы, включая мою, — говорит Калеб Рейн. — А когда ты подрастёшь, поедешь со мной в тур и сыграешь песню для зрителей. Хочешь?

— Да! — кричит Рейн, хотя она ни черта не понимает из того, что это вообще значит.

Когда песня заканчивается, Рейн подпрыгивает у Калеба на коленях и вопит: — Ещё!

— Ещё? — с восторгом переспрашивает Калеб. — Ладно, красотка. Ты тут главная. Сыграем нашу песню ещё раз.

Рейн радостно визжит.

— Только теперь, раз ты уже разогрелась, давай по-настоящему отрывайся, хорошо? Не сдерживайся.

Он нажимает кнопку, и та же самая песня начинается снова, за которой следует очередная порция поощрений и наставлений от Калеба.

— Вот так, — говорит он. — Почувствуй музыку душой. Пусть она тебя ведёт.

— Музыка её определённо ведёт, — шучу я. Судя по всему, Рейн колотит палочкой как попало. Абсолютно не в ритм. Но старается она изо всех сил.

— Вот именно, — с гордостью говорит Калеб. — Чёртов гений.

— Хороший гений, — поправляю я. — Блинский. Чудесный. Офигенный.

— А, точно. Прости, — морщится Калеб, и это заставляет меня хихикнуть.

В конце концов песня во второй раз подходит к финалу, и вокалист начинает повторять припев о неожиданной любви, которую он обрёл. И, слушая его, я вдруг понимаю: я чувствую ровно то, о чём он поёт. Любовь. К Рейн. К Клаудии. К моим родителям. И к Калебу тоже. За те очевидные усилия, которые он прилагает сегодня. За неожиданную нежность и гордость, с которыми он смотрит на Рейн. И больше всего — за письмо, которое он отправил моей любимой Клаудии, умоляя позволить ему встретиться с дочерью всего через несколько месяцев после её рождения.

Никто не идеален. Он облажался. Сильно. Но теперь я знаю: по крайней мере он попытался исправить свою ошибку — гораздо раньше, чем я думала. Не потому, что Рейн осталась сиротой. Не потому, что получил официальное требование от Ральфа Бомонта. Не ради экономии тридцати тысяч в месяц. А просто потому, что отчаянно хотел исправить прошлое и построить отношения со своей малышкой.

Если уж быть честной, я не влюбляюсь в Калеба прямо сейчас. Конечно нет. Я просто чувствую к нему любовь, благодаря нашей общей любви к Рейн. Мне важно помнить об этом, чтобы не спутать захлестнувшие меня чувства с чем-то другим. Да, я отчаянно хочу поцеловать Калеба. И да — сорвать с него одежду и заставить его снова простонать моё имя, только в этот раз мне в ухо. Но факт остаётся фактом...

— Смотри, тётя Обби! — зовёт Рейн, вырывая меня из похотливых мыслей. — Я играю на барабанах с папочкой!

Я прочищаю горло, надеясь, что мои мысли не написаны у меня на лице.

— Да, это так. У тебя отлично получается!

— Конечно. Она же моя, — говорит Калеб.

Я едва могу на него смотреть. Желание слишком сильное.