Над входной дверью моего дома висит баннер с надписью:

«ПОЗДРАВЛЯЕМ, КАЛЕБ!».

Над нашими головами мерцают гирлянды белых огоньков. Установленные мной на прошлой неделе уличные колонки тихо проигрывают плейлист из любимых поп-песен Обри — большинство из них, если честно, я даже успел полюбить. Это моя вечеринка в честь окончания реабилитации, на новой террасе, и здесь собрались люди, которых я теперь считаю своей семьёй: Обри, её родители, моя сестра и Рейн.

После ужина, идеально приготовленного на моём новом барбекю, мы сидим за уличным столом, который я на днях купил в Биллингсе, и доедаем потрясающий десерт — яблочный пирог с домашним ванильным мороженым, сделанный Барбарой. И каждый раз, когда я оглядываю стол и вижу эти болтливые, счастливые лица, у меня в голове крутится одна и та же мысль, по кругу: чёрт, как же я люблю этих людей.

— Звучит как сцена из фильма Hallmark, — говорит моя сестра, имея в виду Летний фестиваль в Прери-Спрингс. По её настоянию Барбара уже несколько минут рассказывает Миранде о фестивале.

— Очень точное описание, — соглашается Барбара. — Именно за это его и любят. Всё просто, по старинке, с настоящей атмосферой маленького городка.

— И что именно происходит на этом очаровательном фестивале? — настаивает Миранда, опираясь локтем о стол. — Там есть какие-нибудь мероприятия, игры или…?

— О да, — говорит Барбара. — Всякого рода развлечения, а в конце благотворительный аукцион. Собираем деньги для школы и разных местных нужд.

Моя сестра толкает меня локтем.

— Ты уже сделал взнос для аукциона, да?

— Собираюсь. Просто ещё не решил, что именно пожертвовать.

— Время ещё есть, — подмигивает мне Барбара.

— Давай, ты, прокрастинатор-лузер, — говорит Миранда. — Решим это прямо сейчас, чтобы Барбара могла заняться делом. — Она постукивает ухоженным пальцем по столу. — Четыре билета на твой следующий концерт с пропусками за кулисы. Это очевидно. Плюс куча подписанного мерча. — Она снова барабанит пальцами. — Что ещё? Нужно что-то, что нельзя просто купить.

Я ерзаю на стуле.

— Дело в том, что моя группа не знает, когда у нас будет следующий концерт. Мы отменили тур, когда я… облажался в Нью-Йорке.

Я бросаю взгляд на Обри, и она сочувственно улыбается. Я уже рассказал ей, как в ярости разгромил гостиничный номер, узнав о смерти мамы за три тысячи миль отсюда.

— А как насчёт индивидуального урока игры на барабанах от тебя? Здесь, в Прери-Спрингс, — предлагает Миранда. — Думаю, за это дадут большие деньги.

Я снова меняю позу. Неужели Миранда не понимает, что я не могу ни на что соглашаться — особенно здесь, в Прери-Спрингс, пока не узнаю исход этого чёртового судебного заседания по опеке? Чем ближе дата, тем сильнее меня накрывает страх, что судья разрушит всё счастье, которое я нашёл с Обри и Рейн. Достаточно ли я сделал, чтобы получить опеку, или моя жизнь вот-вот будет разнесена в клочья в зале суда в Лос-Анджелесе? Последние несколько ночей бессонница снова даёт о себе знать — слушание уже совсем близко.

— Возможно, — уклончиво отвечаю я, как раз в тот момент, когда заканчивается очередная песня из плейлиста Обри, и начинает играть гимн женской силы от Aloha Carmichael — Pretty Girl.

Услышав свою любимую песню, Рейн соскальзывает со стула и начинает танцевать для всей компании на террасе, вызывая всеобщее умиление.

— Она повторяет танец из клипа, — со смешком объясняет Обри Миранде.

— Я знаю этот танец! — восторженно кричит Миранда. — Я с тобой, Рейни!

— Моя ́Обби! — визжит Рейн, показывая на Обри.

И вот они встают по обе стороны от моей малышки и пытаются танцевать втроём. Ну… условно. Честно говоря, Рейн полный хаос, если говорить о способности повторять движения. Но она чертовски мила, когда старается.

Конечно, Джо, Барбара и я бурно аплодируем. Но на середине песни Рейн тычет в меня пальцем и кричит:

— Папа танцуй!

Я ловлю взгляд Обри. Она улыбается. Подзадоривает меня.

— Ты слышал свою дочку, — дразнит она.

— Давай, Калеб, — добавляет Миранда. — Танцуй, папочка.

К чёрту всё. Я сейчас настолько счастлив, что готов на что угодно, лишь бы моя дочь улыбалась. Я встаю из-за стола, подхватываю малышку на руки и танцую с ней по террасе под ритм песни, а Рейн смеётся у меня на руках, как гиена.

Когда песня заканчивается, Рейн запрокидывает голову и заливается хохотом, я смеюсь вместе с ней. А потом она делает нечто невероятное. То, чего никогда раньше не делала. То, что переворачивает мой грёбаный мир. Она обхватывает мою бороду своими крошечными ладошками, целует меня прямо в губы и говорит:

— Я лублю тебя, папа!

Моё сердце взрывается.

— Я тоже тебя люблю, Кексик, — выдавливаю я. — Очень-очень сильно.

Эйфория. Облегчение. Они обрушиваются на меня, как ураган, до физического головокружения.

Неделями я переживал, что делаю недостаточно, чтобы завоевать Рейн, чтобы произвести впечатление на судью и доказать, что я хороший отец. Неделями я боялся немыслимого: что судья отдаст Рейн Ральфу Бомонту, а не мне. Мне даже начали сниться кошмары об этом.

Но теперь, зная, что Рейн меня любит и, скорее всего, скажет об этом социальному работнику, я чувствую себя непобедимым. Словно ничто и никто не сможет меня остановить. Эта девочка — моя, а я — её. И никто никогда не разрушит эту связь. Никогда. Даже я сам со своим вечным саморазрушением. Я больше не буду ненадёжным и эгоистичным. Я больше не буду идиотом. С этого момента и до конца своей жизни я буду самым лучшим отцом для Рейн, насколько это вообще возможно.

Я прижимаю малышку к себе, обнимаю так крепко, что кажется, моё сердце вот-вот буквально разорвётся и разлетится по моей новой, идеально чистой террасе. Но через мгновение я понимаю: в этих объятиях не хватает чего-то важного. Кого-то важного. Обри.

Вытирая глаза, я нахожу её прекрасное лицо над головой Рейн и жестом зову к нам. Когда она присоединяется к нашему семейному объятию, слова «я люблю тебя, Обри» накрывают меня внезапно и без спроса.

Когда мы размыкаем объятия, я отвожу взгляд, чтобы Обри не увидела правду в моих глазах. Пола сказала, что адвокат Ральфа наверняка будет расспрашивать меня о моих отношениях с Обри, пытаясь доказать, что я неправомерно повлиял на её показания. И тогда мне придётся с каменным лицом сказать: «Обри Кэпшоу — моя няня и подруга, а также любимая тётя Рейн». Поэтому сейчас я не могу сказать Обри о глубине своих чувств. Но как только вся эта судебная хрень останется позади, я клянусь — скажу всё, что должен, ничего не скрывая.

Я опускаю Рейн на землю, и она тут же начинает кружиться и танцевать под следующую песню. Когда мои руки освобождаются, Миранда подходит и крепко меня обнимает.

— Я так за тебя рада, — шепчет она.

— Жаль, что мамы здесь нет, — с трудом говорю я.

— Она сейчас смотрит и улыбается.

После ещё одного крепкого объятия и обмена «я тебя люблю» мы с сестрой решаем, что пора выполнить задуманное и развеять прах моей матери над озером. Из-за моей истерики в Нью-Йорке и последующей, назначенной судом реабилитации у нас так и не получилось попрощаться с мамой как следует. И сегодня вечером мы наконец устроим Адель Хэйз Баумгартен прощание, которого она заслуживает.

Я зову Обри: — Ты не против, если мы возьмём Рейн с собой в лодку?

Да, формально Рейн моя дочь, и мне не нужно ни у кого спрашивать разрешения, особенно теперь, когда я свободен от всех этих реабилитационных требований. Но я доверяю мнению Обри. Не только в том, что лучше для нашей девочки, но и в том, что лучше для меня. Для всех нас. Честно говоря, Обри стала для меня путеводной звездой. Моим моральным компасом. Моим светом.

— Если Рейни хочет поехать, и если ты хорошо её укутаешь и наденешь на неё спасательный жилет — думаю, это отличная идея.

Она зовёт Рейн, которая всё ещё танцует.

— Рейни, хочешь покататься на лодке с тётей Мирандой и папой, чтобы попрощаться с их мамой на небесах?