Целая минута прошла в полной неподвижности, лишь язык Думклава шелестел, когда он гладил маленькую Наталью длинными взмахами, раскачивающими все ее тело.

Вздохнув, Донайя сказала: — Я чувствую себя Танакис, говоря это, но... в этом есть большой смысл. Я только удивлена, что ты не использовала Черную розу, чтобы отпугнуть Летилию.

— Если бы ее было так легко напугать, — сказала Рен. Не улыбаясь, но впервые почувствовав, что может это сделать. Перед лицом взаимной неприязни все разногласия канули в Лету.

— Каков был твой план, как с ней справиться? — Донайя подняла руку, предотвращая протест, который Рен не собиралась высказывать. — Не пытайся утверждать, что у тебя его не было. Я знаю тебя достаточно хорошо для этого.

— Сетерис, — признала Рен. — Я собиралась отправить ее туда с деньгами, достаточными для исполнения всех ее самых заветных мечтаний... и надеялась, что возвращение будет слишком хлопотным. — Освободившись от проклятия Триката, Летилия могла оказаться удачливее, чем то, что изгнало ее из Ганллеха.

Донайя хмыкнула. — Это более добрая судьба, чем та, которую я намерена ей уготовить. Хотела она нам зла или нет — нет, она хотела нам зла. Но не до такой степени. Она заслуживает ответной боли.

— Заслуживает? — Рен оставила вопрос без ответа, пока Донайя не встретила ее взгляд. — Или ты этого хочешь?

Ей было немного неприятно говорить это, но только немного. Ее собственное желание нанести удар жужжало в ее сердце, как запертый в клетке шершень; упрек был адресован как ей самой, так и Донайе. Руки в перчатках другой женщины, расправлявшие переднюю юбку ее сюртука, остановились на полпути. Коричневый сюртук: Цвет Триката, который Донайя часто носила.

Ее руки поднялись, словно она внезапно захотела отказаться от соприкосновения с собственной одеждой.

Джуна сказала: — Летилия ужасна, и я ненавижу ее за то, что она сделала, но... она не знала, что проклинает нас. Она уже сделала все, что могла, с Рен; может, стоит оставить все как есть?

— Она этого не оставит, — сказала Рен. — Летилия поняла, что Трикат важен, и пытается его вернуть. — Как много ей рассказала Кибриал? Наверное, как можно меньше.

Донайя ударила одной рукой по ручке дивана, который делила с Джуной. — Тогда мы должны с ней разобраться.

Рен заколебалась. Если она не спросит, то не сможет получить ответ, которого так боялась. Ты более подготовлена к встрече с Перворожденными, чем эта? Да, но если она смогла противостоять одному, то сможет противостоять и другому.

— Когда ты говоришь «мы, — тихо спросила она, — кого ты имеешь в виду?

— Конечно, я имею в виду... — Донайя резко остановилась, и рука повисла в воздухе между ними. Она с шумом опустилась на колени. — Как я могу доверять семье, зная, что одна из этих проклятых тварей контролирует мой разум?

— Маски смилостивились. — На этот раз Рен поддалась порыву зарыться лицом в ладони. — Как вы думаете, что я чувствовала все это время?

Ответ Донайи прозвучал мягко и устало. — Я не знаю, что ты чувствовала. Разве мы когда-нибудь были для тебя семьей?

Рен села и увидела, что Донайя кусает губы, словно сдерживая другие слова. Не гневные — даже не обидные, подумалось Рену. Просто... потерянные. Неуверенная. Ищет поддержки.

Того же, чего жаждала Рен.

— Я... я не знаю, как... как быть семьей, — сказала она. Это было похоже на растяжение затекшей мышцы: больно, но хорошо. — Для врасценцев родство — это кровь, но, когда я росла, у меня не было ни куреча, ни клана. Только моя мать. А после ее смерти Тесс и Седж поклялись друг другу как братья и сестры. А потом... вы.

Она включила в свое признание и Донайю, и Джуну. Танакис, с ее любопытством и интеллектуальным драйвом, точно стала другом, а может, и больше. Меппе и Идальо были достаточно милы. К тому времени, когда Рен поняла, что видит в Леато нечто большее, чем просто отметину, было уже слишком поздно. Он умер, и она чувствовала только вину. Но Донайя и Джуна были с ней в самые тяжелые времена борьбы Шторма с Камнем, как и она с ними. Это было все, что она когда-либо знала о семье.

— Я боялась рассказать вам, кто я такая. Что я сделала. — Ее дыхание сбивалось с каждым словом. — Я не хотела причинять вам боль. Я не хочу потерять вас. А в слова, которым я хочу, чтобы вы доверяли больше всего, вы потеряли все основания верить.

Ей потребовалось все, что она имела, чтобы заставить себя встретить взгляд Донайи. И то, что она там увидела...

— Ох уж эти Перворожденные, — сказала Донайя и заключила ее в объятия.

На плече сюртука Донайи потом останутся пятна от соли, но Рен подозревала, что тетя может разобрать на тряпки весь ее гардероб цвета Триката. Как только Рен высвободилась из этих объятий и последовавших за ними объятий Джуны, она сказала, захлебываясь слезами: — Если это поможет, я стала ближе к тебе после того, как потеряла Триката. Не все есть Изначальные. — Твои собственные желания уничтожат тебя- так действовало проклятие. Заботясь о Трементисе, она, конечно, изрядно попортила себе жизнь. Но желание, по крайней мере, росло само по себе, без влияния Изначальных.

На стук, донесшийся из коридора, Донайя дернулась и оказалась между Рен, Джуной и дверью. Раздался голос Аркадии, слышимый даже сквозь толстое дерево. — ...Я тебе уже пять раз говорила, она сказала, что никто не должен слушать. Так что я никого не пропущу.

Ответ Тесс проложил путь через три языка, шесть невозможных занятий в спальне и девять ужасных способов превращения человека в труп. В наступившей тишине тихий свист Аркадия был ясен, как дутый стакан. — Черт возьми, Веснушка. Ты целуешь своего возлюбленного таким ртом?

— Да. И ему это нравится. А теперь отойди, если можно.

Дверь открылась, и вошла Тесс с полным подносом и выражением лица, как у аккуратно заглаженного платья. — Извините, что заставила вас ждать, но, по-моему, чай еще не остыл.

— Нет. — Губы Донайи дернулись. — Но пирожные, возможно, немного подгорели.

Опустив поднос на стол, Тесс быстрым взглядом осмотрела Рен, заметив следы слез. — Тебе еще что-нибудь нужно, Рен?

Две семьи в одной комнате и амулет с узелком на запястье. Ей не хватало только одного.

— Да, — сказал Рен. — Мне нужна одежда для свадьбы.

Кингфишер, Нижний берег: Павнилун 30

Ивения не играла на крыльце. Это должно было насторожить Грея. Но после нескольких дней, проведенных в Вестбридже с детьми Аркадии и в связи с поворотом Кошара к революции, он воспринял тишину как обещание мирного убежища.

Когда он переступил порог, только холодный шок заставил его замереть на месте, а не бежать.

— Ты говорила, что он редко навещает нас, — обратился к Алинке Якослав Сзерадо. Подняв Ягьи с колен, он поставил мальчика на пол. — Я ухожу. Иди, маленький разбойник. Иди к своей маме.

Под мягким нажимом Яги хватка дедушкиного пальто превратилась в сталь. Его лицо исказилось в гримасе, и он опустился на пол, словно обоз Умницы Натальи: неподвижный даже с упряжкой из четырех отличных лошадей.

Грей обрел голос, грубый, как нешлифованное дерево. — Что ты здесь делаешь?

— Ничего. Я не хотел вмешиваться. Я только хотел... — Бледные, как камень, глаза Якослава устремились на Яги, потом на Алинку. Ивения сидела в углу со своими куклами и, поджав губы и расширив глаза, наблюдала за взрослыми. — Я пришел не для того, чтобы внести раздор между вами. Я хотел лишь встретиться с дочерью и внуками. Я пойду.

— Останься. — Алинка прижала руку к его плечу, хотя Якослав не сделал ни малейшего усилия, чтобы подняться. — Мы не можем отправить тебя так скоро.

Грей мог и хотел, но это был не его дом. Он взял чашку чая, которую протянула ему Алинка, но колени не хотели сгибаться, чтобы сесть. Вместо этого он стоял у двери, зная, что это неловко, но не в силах пошевелиться. От одного взгляда на отца он чувствовал себя маленьким, словно снова стал десятилетним мальчиком.