Он был сильнее любого из них. Но не сильнее их всех.

Они оттеснили его назад, в угол, где сходились два здания, причем Рук стоял на крыше, чтобы не дать ему вырваться наверх. Грей прошел вперед и заглянул в бездонную темноту капюшона.

— Отпустите ее, — повторил он. На этот раз мягко. — Мы все это время несли бремя ее ошибки. Мы не должны больше нести его.

Со вздохом облегчения Рук отпустил безымянную Шзорсу и влился в Грея, как туман. Моргая, как сновидица, пробуждающаяся от бесконечного сна, Шзорса испустила неровный вздох. — Я свободна?

— Мы оба свободны, — сказал Грей. — Мы все свободны. — Тени других Рук исчезали — в ажераисе, во сне Ажераиса. Но даже если их души ускользали, что-то оставалось. То, что они создали, словно дух, рожденный самой Ажераис.

— Госпожа благословляет тебя, — прошептала Шзорса, ее рот и рука дрожали.

— И она прощает тебя, — ответил Грей.

Он хотел отвести ее на Старый остров, где ждала другая часть ее растерзанной души. Но она пошатнулась, не пройдя и трех шагов, и он был вынужден взвалить ее на спину. Идя так уверенно и тихо, как только мог, он направился к реке.

На полпути вес увеличился, а полубессознательное бормотание в ушах усилилось до надрывного баритона.

Поднимался рассвет. Шзорса ушла.

А Грей, в капюшоне и вооруженный, как истинный Рук, выходил из Семи Узлов с Деросси Варго на спине.

Лицо равновесия

Кингфишер, Нижний берег: Павнилун 22

Рен не знала, что Грей сказал Алинке. Но после того как в храм прибыла потрясенная Аркадия, сообщивший, что он в Кингфишере с «тем, что осталось от Варго, — Рен и Рывчек поспешили через реку, чтобы найти Алинку, перевязывающую раны без всякого выражения, но с ясным взглядом решимости. Какую бы злость она ни питала к Варго за смерть мужа, это не мешало ей помочь раненому.

А Варго был ранен, причем ужасно. Его лицо, руки, ноги, ребра; хуже всего была повязка на сердце — немое свидетельство того, что там находится поврежденный нуминат. Пибоди сгорбился над ним, как беспомощная и жалкая припарка.

Рен опустилась на пол у стены, слишком измученная, чтобы стоять. Раскладывать карты... Ни один узор не истощал ее так сильно. В лабиринте Семи узлов она просто делала выбор, а здесь этот выбор имел значение. Призыв Ажи хотел быть рискованным, иллюзия Рука становилась реальностью, носители теряли себя в его силе. Ей потребовалось все, что она имела, чтобы вместо этого возложить на себя «Несломленный тростник, — и все это время она размышляла, не лучше ли это, если возложить бремя на спины стольких будущих. Словно положение риска может быть спокойным и безопасным.

Она могла бы поклясться, что прошло всего несколько минут, пока она обдумывала варианты, сопоставляя то, каким, по ее мнению, должен быть Рук, с напряжением его узора. Но когда она подняла взгляд от готового колеса, Рывчек сказала ей, что прошли часы.

Прошли часы, за которые Грей совершил невозможное. В одиночку.

Он выглядел так, словно хотел рухнуть рядом с ней. Она лишь имбутинг узора, а он — Рук. Но он устоял на ногах, оттащив Рывчек в сторону, подальше от Алинки. — Не знаю, было ли это на самом деле или привиделось, но в моем путешествии... мне казалось, что со мной Квинат. — Он снял с себя большую часть костюма Фонтими, включая перчатки; костяшки его пальцев побелели, а кулаки сжались. — Я отдал его. Я не могу быть его владельцем. Не тогда, когда я еще и... — Ивения спала в кресле, но он все равно оставил это предложение незаконченным.

— Предположим пока, что он настоящий, — сказал Рывчек. — Где ты думаешь, что оставил его?

Взгляд Грея застыл в благодарности. — То есть вы...

— Не могу позволить тебе взять всю заслугу за то, что ты справился с этим? Конечно, нет. — Ее спокойный тон выдавал напряжение в ее плечах.

— Если он еще не в Вестбридже, то в Глубинах. В одной из погребальных ниш.

Там, где они нашли Стеззе Четольо с Нинат. Там, где когда-то скрывался Гаммер Линдворм с Трикатом. Рен никогда не нравилась ни одна часть Глубин, но этот уголок она начинала ненавидеть.

Рывчек уже направилась к двери. — Приготовь своего друга-инскриптора. Другого, я имею в виду.

Танакис. — Нам понадобится история, чтобы рассказать ей, — сказала Рен, когда Рывчек ушла. — Если, конечно, ты не против, чтобы она знала.

Теперь Грей сдался, опустившись рядом с ней на бесформенную кучу. — Он бы предпочел, чтобы я этого не делал. Не контролировал бы меня, просто...

Просто, — снова заговорил Рук, — надо быть осторожным. С ним был Смеющийся Ворон, а не Лицо Стекла; он все равно не станет свободно делиться своими секретами.

Взгляд Грея, как железо к камню, скользнул к Варго. Алинка смыла кровь, но ничто не могло стереть синяки, испещрившие тело и лицо мужчины. — Его тоже нужно будет очистить от проклятий, — сказал Грей. Как только он очнется. — Алинка, что осталось сделать?

Она осматривала раздробленную руку Варго, распухшую и обесцвеченную. — Кровотечение остановилось. Папавер должен помочь ему уснуть, но если нет, держи его, пока я вправляю ему пальцы.

Они оба заставили себя подняться. Руки Рен были похожи на мокрую лапшу, но ей не требовалась сила; ей нужно было лишь опереться весом своего тела на ноги Варго, а Грей — на его плечи. Собственно работа принадлежала Алинке, и Рен старалась не слушать хруст.

Кингфишер, Нижний берег: Павнилун 22

Первым ощущением, нарушившим блаженное море, в котором плыл Варго, была едва заметная поклевка. Маленькая рыбка проверяла, съедобна ли эта огромная глыба. Но затем последовала еще одна, и еще, и еще, пока его не стали пожирать кусок за куском. Зубы загребали его пальцы, вонзались в грудь и пронзали легкие. Волны боли неумолимым потоком обрушивались на его голову.

Вытащив себя на берег бодрствования, он открыл глаза от пронзительного света и увидел перед собой лицо любопытной морской девы. Нос ее кнопкой был всего лишь на расстоянии вдоха, но все, что он мог видеть, — это развевающиеся на ветру волосы и глаза цвета прудовой воды. И слишком дикая ухмылка.

— Да кто ты такая? — пробормотал он. Цердев набирала их молодыми.

Но нет. Он больше не был с Цердевой. Рук... или многих Руков? Может быть, это были лихорадочные сны.

Альсиус?

В ответ лишь тишина.

— Черт? — сказал одичавший ребенок. Ее ухмылка расширилась, словно она получила безмерное сокровище. — Блядь! — крикнула она и выбежала из комнаты, а за ней потянулся шлейф криков „блядь.

Лицо, пришедшее ей на смену, было постаревшим и измученным. — Ты очнулся, — сказала женщина по-врасценски, а затем перешла на лиганти с акцентом. — Не двигайся. Тебя сильно избили.

— Не нужно мне этого говорить, — пробормотал Варго. Он хотел ответить по-врасценски, чтобы доказать, что умеет, но не был уверен, какой язык выйдет. — Где мой паук?

Щекочущее ощущение на лице переросло в огромную тень, затмившую один глаз. Другой глаз Варго зафиксировал, как женщина вздрогнула, хотя она не выглядела удивленной. — Альсиус, — прошептал он, и из-под паука вытекла слеза. Здесь, и живая, но неслышная. Потому что Цердев перерезала нуминат.

— Мое тавро, — сказал он, с трудом поднимаясь на ноги, как будто ему только что сказали — и он согласился — не делать этого. Как будто его снова ударили ножом, и он упал обратно на тонкий поддон. — Ой.

— Если ты настаиваешь на том, чтобы действовать не думая, не удивляйся последствиям, — сказала она, неодобрительно, словно родитель. Баночки дребезжали и звенели, пока она разбирала их.

— История моей жизни, — пробормотал он, осторожно усаживая Пибоди так, чтобы паук скакал по его груди. Его правая рука была перевязана бинтами и пульсировала отдаленной болью.