Выйдя на сцену, Рен увидела не только зиемцев. Кошар и Идуша тоже были там, вместе с Мевиени. Процесс избрания членов Сеттерата все еще уточнялся, но, по слухам, Мевиени была главным претендентом на место религиозного деятеля.
Кошар, напротив, вообще не будет занимать никакого места. Это было одним из условий, выдвинутых Синкератом: радикал, возглавивший восстание, не должен быть вознагражден дальнейшей властью.
Рен коснулась брови в знак уважения к зиемецу и постаралась не дернуться, когда они ответили ей тем же. — Будущий оратор, — сказал Дворнич. Он выглядел как лис, хорошо откормленный цыплятами; его решение поддержать ее против Ларочжи значительно повысило престиж его клана. — Считайте, что это репетиция перед Великим Сном. Будет неловко, если мы споткнемся друг о друга перед собравшимся народом.
Его подмигивание не успокоило Рен. Впрочем, у нее были и другие причины нервничать. Только многочасовые репетиции того, что она собиралась сказать, придали ей уверенности в том, что Далисва не помешает им разойтись по местам для начала шествия. — Прежде чем мы начнем, — заявила Рен, — у меня есть новости, которыми я должна поделиться со всеми вами как будущий оратор Ижрани. Новости об Ижрани.
Кошар выпрямился, его глаза расширились. Когда она встретила его взгляд, он ободряюще кивнул. Рен сказала: — Мы всегда считали, что, когда пала Фиавла, вместе с ней погибли и ижранцы. Но недавно, во сне Ажераиса, я узнала, что это не совсем так. Некоторые Ижраньи не погибли. Некоторые из них... стали Злыднями.
Вокруг все уставились на нее, словно она сказала, что Дежера течет не водой, а злизом. Это было слишком абсурдно, чтобы сразу понять. Прежде чем первоначальное неверие успело перерасти в ужас, Рен сказала: — Мы должны им помочь. Слишком долго их души находились в ловушке. Если я говорю от имени Ижраньи, то других слов я вам не скажу.
И она рассказала им эту историю. Не всю правду; Грей согласился, что, если не возникнет необходимости, никто не должен знать о «великой жертве, — принесенной ради спасения других кланов, — кощунстве сожжения их кошней. Но она знала достаточно, чтобы отсечь вопросы, которые они задали бы, и обойти протесты, что она, должно быть, каким-то образом запуталась. Ижрани из воспоминаний, запертые в Злыдней. Как она могла предположить такое?
— Они сражались за нас, — сказал Кошар, когда она закончила. — На Старом острове они работали в тени нашего народа, чтобы освободить Надежру. Мы обязаны сделать для них по крайней мере то же самое, освободить их духи от этого проклятия.
Рен, возможно, и опередила сомнения остальных, но это лишь ускорило ее реакцию на их отвращение. — Конечно, это проклятие — знак великих бед, — сказал Варадич с кислым лицом. — Суд Лица и Маски над ними. Кто мы такие, чтобы противиться воле Ажераиса? — Он обращался к остальным зиемцам, но бросил косой взгляд на Рен, несомненно, думая о недавней судьбе Ларочжи.
Грей ответил ему с удивительным спокойствием. — Это проклятие, но они взяли его на себя, чтобы спасти остальных наших людей. И от него они могут освободиться. Как и я: Сон показал мне, что когда-то я был Ижрани, превращенным в Злыдня, а затем убитым. Так я жил, умер и возродился.
В потрясенной тишине, наступившей после признания Грея, киралич сказал: — Злоключения, о которых говорила твоя бабушка...
— Я расплачивался с ней в течение многих жизней. Я бы избавил других от этого незаслуженного долга.
Варадич все еще сомневался, что долг был незаслуженным, но Мевиени протянула руку, и Рен взял ее в свою. Обращаясь к зиемецу, Мевиени резко сказала: — В один момент ты называешь ее будущим оратором, а в другой — подвергаешь сомнению ее слова. Если бы я пришла с этой историей к вам, что бы вы сказали? Если мы можем исправить великую ошибку, мы должны это сделать. — Она тихонько рассмеялась. — Похоже, этот год как раз для таких вещей.
Рен сжала ее руку в знак благодарности, а Аношкинич сказал: — Будущий оратор, я не сомневаюсь, что Ажераис благословил тебя. Но может ли даже твой дар очистить их?
— Мой дар — нет, — сказала Рен. — Но есть другой путь.
Как и в случае с регистром Трементиса, она предпочла бы помощь Танакиса. Хотя она очень уважала умения Варго и Альсиуса, ни один из них не мог похвастаться гениальностью ее кузины, ее способностью расширить границы возможностей нуминатрии. А Танакис обожала подобные вещи — возможность исследовать место, где встречаются разные традиции. Потеря руки, возможно, не позволит ей сделать надпись самостоятельно, но ее разум ухватился бы за эту задачу, как голодная уличная кошка.
Но Рен до сих пор не видела и не слышала о своем кузене, как и Донайя. Злата, служанка Танакиса, отмахивалась от всех звонивших, угрюмо заверяя, что ее госпожа здорова, но не желает принимать гостей. Если бы не свет в окне мансарды по ночам, Рен могла бы подумать, что Танакис совсем покинула Надежру. А так она всерьез подумывала о том, чтобы влезть через окно, к черту закон и вежливость.
Ее удерживал лишь страх, что Танакис ушла, потому что винит их всех в своей потере. Что она не хочет их видеть — не сейчас и, возможно, никогда.
Варго подался вперед, но Стрецкойч усмехнулся прежде, чем он успел заговорить. — Ты хочешь, чтобы мы приняли решение от инскриптора? Амбициозного человека, который не ценит клятв и, судя по сообщениям, продлевает свою жизнь с помощью нечистой магии — не сильно отличаясь от Кайуса Рекса...
— Простите? Я гораздо лучше разбираюсь в своих пороках. — На не слишком осторожный удар Рен по лодыжке Варго вздохнул. — У меня также есть опыт снятия подобных проклятий с помощью нумината с картой узора в качестве фокуса. Так что это будет смесь традиций. Как и я.
Последнее было наполовину похоронено под возобновившимся бормотанием зиеметов. — Желаете ли вы получить наше благословение на это? — спросил Меззарич, в его легком голосе слышалось сомнение.
— Больше, чем вашего благословения, — ответил Грей. — Ижрани была сестрой Месзароса и всех остальных. Чтобы освободить души ее народа, нам нужны кланы, и ты представляешь их. Для этого ритуала нам нужна твоя помощь.
Рубящий удар руки Мешарича пресек эту мысль. — Я не дам ее. Там, где речь идет о духах нашего народа, я доверюсь только нашим собственным путям. Здесь нет места фигурам Лиганти.
— Одним узором тут не обойтись, — сказал Варго. Его разочарование кипело на поверхности, как и разочарование Рен: Все, что они пытались сделать, кто-то преграждал им путь. Они сбивали или перепрыгивали через одно препятствие за другим, но новые вырастали как сорняки. — Мы даже не думали, что нуминатрия способна на это, пока Танакис Фиенола не догадалась...
Пока голоса спорили, Рен застонала и прижала пятки ладоней ко лбу. Она не была достаточно отдохнувшей для этих дебатов; она надеялась, что трепет от того, что она сделала с Ларочжей, поможет ей справиться.
Ее взгляд упал на лабиринт, обозначенный на сцене амфитеатра.
— Подождите, — сказала она.
Видимо, благоговения хватило, чтобы заставить их прислушаться, потому что спор тут же утих. — Путь-лабиринт, — сказала она.
Грей тронул ее за плечо. — О чем ты думаешь?
— Танакис сказала однажды... Смотри. — С новыми силами Рен бросилась к краю и стала указывать. — Видишь, как дорожка закручивается, как она создает слои? Посчитай их, от центра к краю.
— Семь, — сказал Варго. — Себат. Очищение.
— Мы ходим по лабиринту, чтобы очиститься от несчастья. Может, это и не нуминат, как его представляют лиганти, но Танакис решила, что в нем все же есть сила. — Наряду с узелковыми амулетами и ганлечинским шитьем. Сетерины и лиганти вышивали нуминаты на своей одежде; такая фигура убила Альсиуса и едва не погубила Грея. Так сильно ли это отличалось?
Она услышала возражения Альсиуса, прежде чем Варго успел их высказать: — Что это за фокус — чаша с водой в центре? И нет ограждающей фигуры, чтобы активировать ее!
