— Алинка терпит твое присутствие, потому что она добрая. Но она знает, чего хотел бы Коля.
— Значит, ты разрушишь ее жизнь, как разрушил его?
Без предупреждения ярость сорвалась с поводка. Грей хлопнул рукой по столу, нависнув над сидящим отцом. Капюшон был надежно спрятан, но для этой роли он не требовался. Он больше не был испуганным, обиженным ребенком. И он заставит Якослава убедиться в этом.
— Ты не можешь смириться с этим, не так ли? — сказал он, его голос стал неожиданно и леденяще разговорчивым. — Что твой собственный страх и жестокость все испортили. Что так называемые наставления твоей матери убедили твою жену в том, что ее единственный выбор — лишить жизни ее и меня. Что твоя попытка выбить из меня злосчастную судьбу не принесла ничего, кроме вреда. Что Коля был в таком ужасе от того, что обнаружил, вернувшись из ученичества, что решил забрать нас обоих от тебя. Что твоя собственная рука оборвала нити этой семьи.
— Никаких нитей я не обрывал. Как и ты, при всей твоей непочтительности. — Отодвинув стул, Якослав поднялся, чтобы встретить гнев Грея. Возраст округлил его грудь, как бочку, но во всем остальном он казался меньше. Нет, Грей просто вырос. Достаточно высокий, чтобы встретиться с ним глаза в глаза, достаточно уверенный в себе, чтобы сделать выбор, который Коля всегда оставлял в его руках.
Кошень был сложен в рубашке, где его не повредили. Грей вытащил ее, воспоминания о том, что сделали Ижрани, тяготили его дух, как свинцовый груз.
Сожжение их кошни было кощунством. Но это было напоминанием о том, что иногда, чтобы защитить других, защитить себя, избавиться от старого яда... необходимо разорвать привязку.
Выхватив из клубка ниток для вышивания большой нож, Грей просунул его под серебряные стежки, обозначавшие его как Сзерадо.
И разрезал их.
Якослав вскрикнул, руки потянулись слишком поздно. При всей своей жестокости он никогда не изгонял Грея. Он даже перечил Ларочже, когда старуха предложила отправить Грея на усыновление к другому куречу, потому что в конце концов Якослав не мог отпустить свою кровь. Даже если это была эгоистичная гордость, а не любовь, для него это имело значение.
Теперь он, пошатываясь, попятился назад. — Ты... ты...
— У тебя нет сыновей, Якослав Якоски Сзерадо. Один мертв, а второго ты прогнал. — Он ожидал, что это будет похоже на вскрытие вены, высасывание из себя всего, что делало его врасценским. Вместо этого он почувствовал, что медальоны наконец-то уничтожены. Не без потерь... но они все равно того стоили.
Скрип отвлек внимание Грея от потерявшего дар речи отца. На лестнице стояла Алинка, волосы взъерошены, на щеке складки от подушки, но она была спокойна и уравновешена. — На этом свете, — холодно сказала она, — я должна попросить тебя уйти, Ча Сзерадо.
К Якославу.
Старик зашипел. — Мне? Это он разорвал нашу нить. Кто изгнал себя из этой семьи.
— Он. — Спустившись по последним ступеням, она встала рядом с Греем и вложила руку в его руку. Холодная, но крепкая. — Я сочувствую тебе в том, что ты потерял... но Грей — мой родственник. Поэтому ты мне больше не родня.
Грей крепче сжал ее руку, не заботясь о том, если его облегчение будет заметно.
Ярость Якослава поднялась в привычной защите. — Твой сын...
— Не тебе забирать его взамен утраченного. Лучше малая семья, чем та, что будет так с ним обращаться. — Алинка стояла, не боясь сжатых кулаков Якослава. — Я сказала, что ты должен уйти, Ча Сзерадо. Больше я не буду просить.
Грей отпустил Алинку, чтобы сделать шаг вперед. Якослав отступил, нащупывая дверь. Он никак не мог найти засов, пока Грей не протиснулся мимо него, чтобы открыть ее.
Он прошептал на ухо человеку, который был его отцом: — Перестань думать о чистоте крови, проклятой Маской, и призови Орамира из Гурсовена своим наследником. Тогда, если канина снова вызовет Колю из сна, ты сможешь посмотреть ему в глаза.
Дверь распахнулась. Якослав, спотыкаясь, вышел. И Грей закрыл ее за ним навсегда.
Исла Трементис, Жемчужина: 18 Киприлуна
Танакис была не первой, кого Рен видела потерявшей руку. Пальцы были ворами; одним из наказаний за воровство было отсечение руки. Некоторые магистраты воздерживались от того, чтобы приговаривать детей к такой участи, но не все.
Сидя у постели кузины, она чувствовала себя одновременно и вернувшейся в Лейсуотер, и вдали от трущоб своего детства. В отличие от Пальцев, в отличие от большинства людей за пределами Верхнего берега, Танакис получила самый лучший уход. Лекарь очистил культю и наложил на нее лоскут кожи; он был уверен, что она заживет хорошо, и оставил восстанавливающие средства и имбутинговые мази. Танакис могла не бояться ни инфекции, ни голодной смерти в сточной канаве.
Но у нее была рука солнца. Рен видела, какой хрупкой стала Танакис после увольнения Иридет, когда ей запретили заниматься надписями, кроме работы с медальонами. Теперь она вообще не сможет ее выполнять.
Если лишить ее компаса, острия и мела... останется ли у нее хоть что-то?
Рен смахнула слезу. Это был не конец. Танакис была сильной. Она издавала одобрительные звуки, когда слышала, как Альсиус заставлял Варго упражняться в написании надписей обеими руками и даже, на начальном уровне, ногами. Она могла бы научиться пользоваться и другой рукой. Они все помогли бы ей.
Но от этого потеря не становилась менее ужасной.
И вот Рен сидела в бдении, молясь и Люмену, и Шен Асарну о выздоровлении своей кузины, пока шорох не заставил ее поднять голову. Танакис пошевелилась в постели — и тут же открыла глаза.
Рен наклонилась вперед, готовая, если понадобится, успокоить ее. — Постарайся не вставать. Тебе дали дозу папавера.
— Воды, — сказала Танакис иссушенным шепотом.
Рен давала ей пить маленькими глотками, пока Танакис не закашлялась. Затем она отставила стакан в сторону. — Танакис... вспомни, что случилось? В храме?
Глаза кузины сверкнули, и она отвернулась, обнажив ветвистые пятна на шее и лице. Доктор обещал, что они не болезненны. Он видел такие следы в результате несчастных случаев с нуминатрианами; со временем они исчезают. Но Рен все равно хотелось отвести взгляд.
— Медальоны, — прошептала Танакис.
— Да. — Рен вдохнул, напрягая все силы. — Все остальные отдали свои в огонь. А ты... Рук заставил тебя. И твоя рука...
Крошечный кивок избавил ее от необходимости говорить это. — Я знаю.
Рен подождала, но вспышки не последовало. То ли эмоции еще не пробились сквозь дымку, то ли Танакис еще не осознала последствий своей потери. Рен не собиралась открывать ей глаза.
Однако одно нельзя было оставить на потом. — Варго осмотрел остальных, и никто из них не проклят. — Дом Дестелио был проклят, у них отобрали медальон путем кражи, но не Эсмерка. — Если же ты сохранила свой... есть риск, что ты можешь быть проклята.
— Нет.
Танакис говорила с простой уверенностью. Рен поджала губы. — Ты не можешь быть в этом уверена. — И она обняла Нинат. Танакис могла поклясться, что не покончит с жизнью, как ее дядя, но после того, как она потеряла руку...
Ее кузина обернулась. Этот взгляд остекленевших глаз пугал, словно Танакис видела ее в другом царстве. Не видения Ажа, а то, что показывал ей Папавер. Через мгновение Танакис сказала: — Я создала нуминат, который проверяет наличие проклятия. Я создала нуминат, который снимает проклятие. Я создала нуминат, уничтожающий медальоны. Кто в этом городе знает о Изначальной силе больше, чем я? И я говорю вам, что я не проклята.
Рен пожалела, что вообще затронула эту тему, когда Танакис еще глубже погрузилась в подушку. Но уверенность кузины принесла облегчение. Танакис знала об этих вопросах больше, чем кто-либо другой. Если она была уверена, Рен могла этому доверять.
