Мой народ. И она говорила с врасценским акцентом — со своим природным акцентом.
Тефтель заскулил. Донайя заставила свои руки расслабиться. — Я знаю, что есть проблемы. Но решать их нужно дипломатическим путем. Не через взрывы мостов, не через захват людей на Старом острове в качестве заложников. Не через хаос и кровопролитие.
— Мы уже пробовали дипломатию. Кошар рассказал мне, как прошла встреча. Они отказались признать его законным представителем врасценских в Надежре.
— Потому что он преступный мятежник...
— Они также не признают зиемцев, потому что они — иностранные державы. Так что никто не имеет права говорить от имени врасценских здесь, и даже самые разумные люди в Синкерате считают это причиной оставить все как есть.
Это был не тот разговор, который Донайя хотела бы вести с племянницей, не учитывая всего, что им пришлось пережить. Но, начав, они не могли просто остановиться. — Рен, ты можешь быть уверена, что это не Трикат влияет на тебя? Месть за смерть матери, за собственные страдания... Я знаю, каково это — хотеть, чтобы кто-то заплатил.
Рен встретила ее взгляд, не дрогнув. — Трикат — это тоже справедливость. И да, возможно, на меня повлияли. Но именно поэтому я рада, что это восстание возглавила не я. Кошар Андрейка, Идуша Полойный, старейшина клана Кирали... они никогда не прикасались к Изначальной силе. Думаешь, столько людей сражаются за нее только потому, что я этого хочу? Я не смогла бы остановить их, если бы попыталась.
— Но ты и не пыталась. Ты даже не предупредила меня. Ты обещала мне честность, а потом подвергла свою семью опасности, не подумав о нас!
Несмотря на все, что знала Донайя, она не верила, что именно расчет вложил в выражение лица Рен такую муку. — Я не могла уснуть, думая об этом. Я знала, что это еще большая тайна, еще большая подлость, после того как я обещала тебе правду. Но... это важнее. — Она вздрогнула от собственных слов. Когда Джуна тихо выдохнула, между ними наступило понимание — понимание, которое оставило Донайю за дверью.
Последние слова Рен были едва слышны. — Я не могла поставить личные обещания выше этого. Как бы больно тебе ни было.
Последовавшая за этим тишина стала ужасным, отдающимся эхом разрывом между всем, что их разделяло. Верхний берег от Нижнего. Лиганти от Врасценских. Богатых от бедных. Донайя думала, что семейные узы могут преодолеть эту пропасть, но...
Отставив чашку с чаем, Джуна поднялась и села рядом с Рен. Одна ее рука нашла руку кузины и крепко сжала ее.
— Я понимаю, — сказала Джуна, встретив взгляд Рен, затянутый слезами. — И ты права. Это имеет большее значение. То, что у нас есть, стоит на прогнившем фундаменте. Мы должны вырвать его и вместе построить лучший.
Ее последние слова были обращены не к Рен, а к Донайе. — Леато бы с этим согласился.
Мягкое замечание Джуны прозвучало как пощечина. Донайя отшатнулась, открыв рот, чтобы защититься.
Но сквозь прилив крови к ушам и щекам она услышала слова того бармена в «Зеваке, — еще более резкие из-за отсутствия в них рассудительности.
Ваш сын был хорошим ребенком. От его матери я ожидал большего.
Если бы Леато был еще здесь...
Донайя смотрела на Рен и не видела в нем, которая раз за разом одурачивала ее и всю Надежру, искусного манипулятора и мошенника. Перед ней стояла лишенная матери девушка, которая сидела напротив нее в Вестбридже и признавалась, что не знает, как быть семьей. Молодую женщину, которая получила от жизни бесчисленные удары, но продолжала искать пути, как сделать все лучше. Чтобы помочь другим. Даже если за это приходилось платить самой.
Вся борьба вытекла из Донайи. Все доводы, которые приводил ее разум, все протесты против того, как следовало бы решать эту проблему, проваливались перед лицом одной простой истины: она скорее признает свою неправоту, чем будет враждовать со своей семьей.
Не обращая внимания на скулеж Тефтеля, она сняла его с коленей и встала на колени перед двумя молодыми женщинами, взяв их свободные руки в свои.
— Вы правы, — сказала она. — Вы обе. И раз уж Леато здесь нет... я постараюсь, чтобы он мной гордился.
Кингфишер, Нижний берег: 18 Киприлуна
Грей больше всего на свете хотел отправиться с Рен в поместье Трементис. Не потому, что считал себя нужным там или способным чем-то помочь, а просто чтобы не расставаться с Рен. С момента свадьбы у них не было ни одной спокойной минуты вместе: Вместо этого были Злыдень, Фиавла, Старый остров.
Уничтожение медальонов. Его пальцы до сих пор помнили, как он сжимал руку Танакис, как ее рука погрузилась в пламя, но ничего не вышло. Если бы он не сделал этого, возможно, они не были бы сейчас свободны, яд наконец-то исчез бы.
Но другие тоже должны были знать. Эта чудесная новость вертелась у Грея на языке, когда он вошел в дом Алинки.
Но она угасла, когда он увидел, что отец сидит за столом, перед ним квадрат черного шелка, а в руке игла.
— Мне нужно больше синего, для твоей прабабушки. — Якослав говорил не с Греем, а с Яги на коленях, корявые пальцы которого запутались в нитях. — Она была варади. Ты можешь найти мне синий цвет, маленький разбойник?
Он даже не обратил внимания на появление Грея. Проглотив неприятный толчок, Грей спросил «Где Алинка?.
— Хороший мальчик. — Якослав взял протянутую ему Яги нить, взъерошив свои пушистые кудри. Только тогда он поднял глаза на Грея. Глаза его были красными, как будто он пил. — Наверху. Спит. Ты оставляешь бедную девочку на произвол судьбы, после того как она пережила такое потрясение.
Грей прислонился к двери. — Она рассказала тебе, что случилось с каниной.
— Я должен был быть там. — Якослав понизил голос, но изгиб губ и напряжение в руках слишком напоминали Грею его детство. Только расстояние в несколько лет и железный контроль не позволили ему вздрогнуть. — Какое зло я совершил, чтобы ты лишил меня возможности видеться с сыном?
Но не питье, а лишь остатки слез. И злости. Так всегда бывало после смерти матери Грея: горе по Ноэри переходило в гнев на того, кого винили в ее потере.
— Расскажи мне все начистоту, — сказал Грей. Ради Яги он постарался придать своему голосу непринужденность, но это было все равно что пытаться сдержать Дежеру. — Ты бы пришел и пожелал мне удачи, женившись на полукровке?
— Как обычно, виноват я. За мои усилия по защите этой семьи я должен быть лишен ее радостей.
Ты даже не можешь притвориться, что порадовался бы за нас. Грей все равно бы не поверил. Но в сознании Якослава они с Ларочжей снова стали невинными жертвами проклятого сына.
Если бы Ларочжа не была обманщицей — если бы она могла ясно видеть, что скрывается в прошлом Грея, — как бы все могло измениться?
Задавать этот вопрос означало обрекать себя на боль.
— Если сын вор, обратись к отцу. — Не желая поддаваться на уговоры, Грей оттолкнулся от двери и подошел к столу, зацепив угол шелка. Якослав уже вышивал первые строки — серебряные для Сзерадо, теплые каштановые коричневые для меззаросских родственников Ноэри. — Я же говорил тебе, что сделаю кошень Яги.
— И все же она лежала здесь, нетронутая. В то время как тебя самого нигде не было. Алинке нужна семья, на которую она может положиться.
— У нее есть семья, на которую она может положиться. А вот кто ей не нужен, так это семья, которая хочет лишь использовать ее. — Увидев, что Яги замолчал, а его спутанные нитями руки опустились на колени, Грей сдержал свой гнев. Он вырвал племянника из объятий Якослава и поставил его на лестницу. — Иди и разбуди мать, Яги. Скажи ей, что я дома и что твой дед уезжает.
Они смотрели, как Яги медленно поднимается по лестнице — каждая ступенька становилась препятствием, которое нужно было преодолеть. По крайней мере, Якослав подождал, пока закроется дверь, прежде чем наброситься на Грея. — Ты принимаешь решения, которые должна принимать его мать.
